В этом году «Щелкунчик» снова идёт при полном зале. Снова под бой курантов, снова с хрустом пачек и снежинок. Только есть нюанс: некоторые зрители смотрят на эту сказку из зала, а некоторые — с экрана новостей, считая нули в ценниках. И разница между ними измеряется не любовью к балету, а толщиной кошелька.
Николай Цискаридзе в этом году в Большой на «Щелкунчика» не идёт. Не потому, что разлюбил Чайковского. Не потому, что устал от праздников. Причина проще и жёстче: билеты. Точнее — суммы, которые за них требуют. Полмиллиона рублей за четыре места в партере. И это не чья-то фантазия, а реальная сделка. Начинали с двухсот тысяч — закончили на пятистах десяти. В прошлом году доходили до шестисот тридцати. Новый год, как известно, время чудес. Особенно для тех, кто умеет превращать дефицит в бизнес.
Цискаридзе называет вещи своими именами и отказывается участвовать в этом аттракционе. Не играет в «кому можно, а кому нельзя». Не оправдывает происходящее высоким искусством и «традицией». Есть люди, готовые выложить миллионы за вечер в Большом — их право. Но есть и другой путь: честная работа, без ощущения, что тебя втянули в аукцион тщеславия.
Самое неприятное здесь даже не цифры. А ощущение, что балет — искусство, которое десятилетиями воспитывало зрителя, — тихо переползает в разряд люксовых аксессуаров. Как часы, как закрытый клуб, как статусный столик. «Щелкунчик» больше не просто спектакль. Он стал социальным маркером: либо ты внутри, либо смотришь со стороны.
И в этой точке особенно важен голос человека, который всю жизнь провёл в балете, а не рядом с ним. Отказ Цискаридзе — не каприз и не поза. Это публичный жест несогласия с системой, где любовь к искусству проверяется банковским лимитом.
История с «Щелкунчиком» давно вышла за пределы театральных разговоров. Это уже не про репертуар, не про исполнителей и даже не про традиции. Это отдельная экономика, где главным действующим лицом становится ажиотаж. Он аккуратно выращивается, подкармливается ожиданием, а затем конвертируется в цифры с шестью нулями. И чем громче публика возмущается, тем дороже в итоге обходится вход в зал.
Перекупщики в этой системе — не стихийное бедствие, а следствие. Они не возникают на пустом месте. Их появление возможно только там, где дефицит становится выгодным, а контроль — формальным. Билеты скупают не по одному и не случайно. Это отлаженный механизм: мониторинг старта продаж, автоматические покупки, быстрый вывод билетов из официального оборота. Через несколько дней те же места всплывают уже как «эксклюзив», «редкость», «последний шанс увидеть классику вживую».
Формально театр остаётся в стороне. Юридически — всё чисто. Продажа состоялась, билеты реализованы, зал будет полон. Но по сути зрителя мягко вытесняют из пространства культуры. Не потому, что он не любит балет. И не потому, что не готов к искусству. А потому, что он не вписывается в новую модель потребления, где эмоция стоит дорого, а доступ — ещё дороже.
В этом контексте позиция Цискаридзе выглядит особенно показательно. Он не бросает обвинений и не размахивает громкими формулировками. Его слова звучат почти сухо: участвовать в ценовом безумии он не собирается. И именно эта сухость разрушает привычные оправдания. Когда человек, который десятилетиями был частью Большого театра, отказывается платить за билет как за предмет роскоши, это уже не «нытьё недовольного зрителя».
Есть тонкий момент, о котором редко говорят вслух. Высокая цена на билет не добавляет спектаклю художественной ценности. Она лишь меняет состав зала. Вместо случайных, живых, вовлечённых зрителей появляются люди, для которых поход в театр — элемент статуса, галочка в списке или эффектный фон для социальных сетей. Это не плохо и не хорошо — это просто другая аудитория. Но вопрос в том, готов ли балет окончательно отказаться от прежней.
«Щелкунчик» в этом смысле — лакмус. Его ажиотаж идеален для спекуляции: известное название, ограниченное количество показов, привязка к празднику и детской ностальгии. Здесь легче всего проверить, насколько далеко система готова зайти. Судя по цифрам — далеко. И каждый новый сезон лишь закрепляет ощущение, что ситуация стала нормой, а не исключением.
В итоге проблема перестаёт быть частной. Это уже не спор о ценах и не борьба с перекупщиками. Это разговор о границе между культурой как общественным пространством и культурой как товаром для узкого круга. И пока этот разговор откладывается, «Щелкунчик» продолжает оставаться спектаклем, на который хотят пойти многие, но могут — единицы.
Отказ Николая Цискаридзе идти на «Щелкунчика» звучит тише любого громкого демарша, но попадает в самую уязвимую точку. Здесь нет бравады, нет попытки возглавить протест или собрать вокруг себя недовольных. Есть спокойное, почти холодное несогласие с правилами, которые перестали быть профессиональными и стали рыночными. В этом жесте больше силы, чем в десятке резонансных интервью.
Балет не становится элитарнее от того, что билеты превращаются в предмет роскоши. Он не выигрывает в качестве, не очищается, не «поднимает планку». Он просто меняет адресата. Сцена остаётся той же, музыка звучит так же, артисты выходят под теми же люстрами — но зрительный зал начинает жить по другим законам. Там уже важнее не интерес, а возможность. Не вкус, а доступ.
«Щелкунчик» всегда был спектаклем-порогом. Первым балетом для детей, семейной традицией, входом в большой театр для тех, кто ещё только учится смотреть и чувствовать. Сегодня этот порог подняли слишком высоко. И каждый новый рекорд цены делает его всё менее проходимым. Сказка, рассчитанная на массовое переживание, постепенно превращается в закрытый ритуал для избранных.
Самое тревожное — привычка. Общество быстро привыкает к тому, что культура делится на «для всех» и «для тех, кто может». Когда это происходит, разговор уже идёт не о перекупщиках и не о конкретном спектакле. Речь идёт о том, какую роль искусству отводят в жизни страны: быть живым пространством или дорогой витриной.
Цискаридзе в этой истории не борец и не моралист. Он — индикатор. Человек, который слишком хорошо знает балет, чтобы закрывать глаза на подмену смыслов. Его отказ — не жест против театра, а сигнал тревоги внутри профессии. Когда даже те, кто посвятил сцене жизнь, отказываются входить в зал, стоит задуматься, туда ли движется система.
Как вы считаете, высокая цена на классику — это объективная реальность времени или сознательный выбор, который отдаляет искусство от зрителя?