Где-то в краю дремучих лесов и широких лугов текла себе река по имени Ветрянка. Не сказать, чтобы она была велика и полноводна, как Волга-матушка, но и не простачок-ручеёк. Ветрянка была рекой с характером: звонкой, стремительной, вечно куда-то спешащей. Её воды, холодные и прозрачные, весело перепевали над гладкими валунами и резвились в каменистых перекатах, словно гонимые невидимым ветром. Она рождалась в высоких горах, где снега никогда не тают до конца, и несла свои воды через леса, поля и сёла, чтобы в конце концов встретиться с морем.
Но однажды, пробегая мимо большого тихого озера по имени Зеркальное, Ветрянка замедлила свой бег. Она часто протекала мимо, но сегодня что-то было иначе.
Озеро лежало спокойное, величественное, как кусок неба, упавший на землю. Его воды не колыхались, лишь изредка по поверхности пробегала лёгкая рябь от пролетающей стрекозы. В нём, как в гигантском зеркале, отражались облака, сосны-великаны и сам клочок небесной синевы. Ветрянка остановилась — насколько это вообще возможно для реки — и засмотрелась.
«Какое же оно огромное», — прошелестели её мысли водяными струями. — «И какое спокойное. Никуда не торопится. Никто не толкает его камнями в бока, никто не заставляет скакать по порогам. Оно просто есть. Величавое и значительное».
А сама она что? Узкая, стремительная, вечно в движении. Люди переходили её вброд, лишь слегка намочив ноги. Дети шалили, перепрыгивая с камня на камень. Даже самый слабый пловец мог переплыть её от берега до берега. А озеро Зеркальное? Его не переплывёшь за пять минут. Его ширина и глубина внушали уважение. В нём водилась крупная рыба, на его берегах селились цапли, а люди приезжали издалека, чтобы полюбоваться его зеркальной гладью.
Зависть, холодная и тягучая, как тина, поползла в сердце Ветрянки. «Почему я должна вечно бежать, уставать, биться о камни? — думала она. — Почему не могу я стать таким же величественным, спокойным, значительным? Почему я всегда в пути, а не в покое?»
И решила Ветрянка, что больше не желает быть рекой. Захотела она стать озером. Остановиться. Отражать небо. Быть широкой и глубокой, а не длинной и стремительной.
«Но как реке остановиться?» — шелестела она камышам на своём берегу, и в её голосе слышались тоска и растерянность.
С берега, из небольшой, почти стоячей заводи, отделённой от основного русла полосой ивняка, донёсся тихий, сипловатый голос. Это говорила сама заводь — маленькая, тёплая, заросшая у берегов рогозом.
«Я знаю, как, — пробулькала она. — Я ведь тоже когда-то мечтала о покое. И обрела его. Видишь, как хорошо? Никакой суеты. Солнышко греет, кувшинки цветут. Хочешь так же? Попроси бобров. Они построят тебе плотину — крепкую, высокую. Перекроют твой бег. И ты станешь озером. Спокойным и важным. Как Зеркальное».
Ветрянка прислушалась. Заводь и правда выглядела умиротворённо. Стрекозы зависали над её гладью, лягушки грелись на плоских листьях. Никакой гонки, никаких острых камней.
«Да, — прошелестела Ветрянка, захваченная этой мечтой. — Хочу так!»
Она позвала бобров — искуснейших строителей этих мест.
«Друзья мои, — попросила она, — постройте мне плотину. Перекройте моё течение. Хочу я стать озером, как Зеркальное, хочу покоя и величия!»
Бобры, существа практичные, удивились. Они любили Ветрянку за её чистую, прохладную воду, за быстрые потоки, которые приносили им свежие ветки для строительства. Но просьба была настойчивой, и работа есть работа. Принялись они за дело: стали валить деревья, выбирая самые крепкие осины и ольхи. Стволы с глухим стоном ложились поперёк русла, переплетались ветками, скреплялись илом и глиной.
Шли дни. Плотина росла, становясь всё крепче и выше. Течение Ветрянки слабело с каждым часом. Вода перед мощной стеной из хвороста и стволов начала подниматься, разливаясь вширь, затапливая прибрежный папоротник и низко склонённые ветви. Сначала Ветрянка обрадовалась: вот оно, начало! Она становится шире, спокойнее. Уже не скачет с камня на камень, а лениво обнимает новые, незнакомые берега. Её звонкая, ветреная песня, полная переливов и всплесков, сменилась тихим, едва слышным бульканьем.
Но вскоре радость начала угасать, растворяясь в странной, непривычной тяжести. Вода, лишённая движения, стала тёплой и вязкой. Солнце прогревало её всё сильнее, и в этой теплой, стоячей влаге быстро зазеленели нитчатые водоросли, опутав всё густой, склизкой сетью. Прозрачность, которой так гордилась Ветрянка, исчезла без следа. Вода помутнела, стала маслянисто-зелёной, непрозрачной. Исчез не только звук — исчез сам дух дороги, то чувство вечного «вперёд», что было её сутью. Наступила тишина, но не умиротворяющая, а давящая, мёртвая.
Рыба, привыкшая к холодной, насыщенной кислородом воде, стала покидать эти места. Ушли юркие пескари, исчезли серебристые окуни, уплыла на нерест вверх по течению (но течение исчезло, путь был закрыт) гордая, пятнистая форель. Вместо них в тёплой, стоячей воде завелись толстые, медлительные караси да целые колонии пиявок, чёрных и скользких.
Ветрянка — а можно ли было теперь называть её так? — с растущим ужасом наблюдала за метаморфозами. Она стала шире, да. Но вместо чистого, глубокого озера получилось нечто бесформенное, расползающееся, заболоченное. Берега, затопленные водой, начали гнить. Появился запах — тяжёлый, сладковато-гнилостный запах тины, разложения и безысходности. Кувшинки, которые она так любила на озере Зеркальное, здесь не прижились; их бутоны, едва показавшись из воды, покрывались плесенью и бурели.
«Что со мной происходит? — в отчаянии думала она. — Я хотела стать озером, а становлюсь... болотом. Я задыхаюсь».
Наступила осень. Листья падали не на стремительную струю, что унесла бы их в дальнее путешествие к морю, а на неподвижную, жирную плёнку воды. Они не плыли, а сразу тонули, гнили, опускаясь на дно, превращая его в липкую, дурно пахнущую трясину. Плотина бобров, не рассчитанная на такое давление стоячей, мёртвой воды, начала протекать. Но даже эти протечки не могли вернуть жизнь: они лишь сочились бурыми потоками, как гнойные раны.
Бывшая Ветрянка — теперь просто Тинища — страдала. Она чувствовала, как тяжелеет, как тускнеет её сознание, как медленно умирает всё живое внутри неё. Её мечта о спокойной, зеркальной жизни обернулась кошмаром застоя, тления, бессмысленного существования. Никто теперь не приходил к её берегам напиться. Птицы облетали стороной. Даже бобры, построившие плотину, давно ушли вверх по уцелевшему руслу, подальше от созданного ими же уродливого болота. А та мелкая заводь, что дала совет, тихо булькала в своём углу, довольная и спокойная, не замечая катастрофы.
В одну бессонную (а разве у болота бывает сон?) лунную ночь, когда тусклый свет едва пробивался сквозь чадную зелёную плёнку, она увидела своё отражение. Не ясное, как у Зеркального, а мутное, размытое, уродливое. В нём корчилось что-то зелёное, бесформенное и абсолютно чужое. Это было её новое лицо. Лицо того, кто предал сам себя.
И тогда, в этой гнетущей тишине, нарушаемой лишь утробным кваканьем лягушек да комариным писком, до неё донёсся звук. Слабый, далёкий, но пронзительно ясный. Это была песня. Знакомая, родная, давно забытая. Песня другой реки, текущей где-то за холмами. Песня свободы, дороги, вечного движения. Песня встреч с новыми берегами и прощаний с старыми, песня утренних туманов и звёзд, отражающихся в бегущей воде. Это была песня её собственного прошлого, песня её сути.
И в глубине застоявшейся массы что-то дрогнуло. Проснулась память. Не память ума, а память всего её водного существа — память течения. Она вспомнила ледяное дыхание горных родников, с которых начала свой путь. Вспомнила, как несла на своих волнах жёлтые листья, словно кораблики, как поили её водой лошадей на водопое, как смеялись девушки, полоская в ней бельё. Она вспомнила города, мимо которых несла свои воды, огни которых дрожали в ней по ночам. Она вспомнила, что её сила никогда не была в ширине или глубине. Её сила была в длине. В пути. Она была живой нитью, связывающей горы и море, лес и поле, прошлое и будущее. Она была дорогой. Вечно юной, вечно меняющейся, вечной дорогой.
«Я — не лужа, — прошелестела она остатками чистых, неиспорченных струй, что ещё теплились где-то у самого дна, под толщей ила. — Я — путь. Моя суть — не стоять, а идти. Моя чистота и моя жизнь — в движении».
И с невероятным усилием, собрав всю волю, всю тоску по самой себе, вся огромная масса застоявшейся воды дрогнула и рванулась к бобровой плотине. Это был не порыв ветра, а глубочайший внутренний вздох, крик души, рвущейся на волю. Деревянная стена, подточенная гнилью и забытая строителями, содрогнулась, затрещала и — рухнула.
И случилось освобождение. Застоявшаяся, мутная, мёртвая вода обрушилась в пролом. Сначала тяжело, неохотно, потом набирая скорость и ярость. Она смывала гниль, вырывала с корнем прогнивший тростник, выскребала своё родное русло, сдирая с себя зелёную, удушливую кожу застоя. Шум водопада, грохот падающих камней и рёв воды оглушили окрестности. Это был не просто звук — это был ликующий рёв возрождения, гимн возвращения к себе.
Дни и ночи мутный, грязный, но неукротимый поток нёсся вниз, очищаясь с каждым метром. Движение вспенивало её, насыщало живительным воздухом, камни на дне, к которым она когда-то так придиралась, теперь ласково скоблили и полировали её, возвращая хрустальную прозрачность. Её тело, отяжелевшее и больное, вновь становилось лёгким, стремительным и сильным. Она сбрасывала с себя последние оковы тины, и её воды, ещё не совсем чистые, уже снова пели — сначала хрипло, а потом всё звонче и увереннее.
Она снова стала Ветрянкой. Но уже другой. Прошедшей через искушение покоем и узнавшей его страшную, обманчивую природу. Она больше не завидовала озеру Зеркальное. Теперь, пробегая мимо, она ласково касалась его каменистых берегов, и между ними происходил безмолвный разговор двух разных, но равновеликих сущностей. Озеро хранило в себе глубину и отражение мира. Река несла в себе мир и меняла его.
Она поняла, что нельзя стать счастливым, изменив свою природу. Что сила озера — в его способности отражать небо и хранить тишину. А её сила — в способности достигать моря, соединять далёкие земли, рождать на берегах жизнь и петь вечную песню дороги. И то, и другое было нужно миру. Попытка поменяться местами вела лишь к гибели обоих.
Ветрянка больше никогда не пыталась остановиться. Она мчалась по своему руслу, звонкая, чистая, неудержимая, снова ловя ветер своей рябью. Она омывала корни вековых дубов, поила утренней росой целые луга, вращала колёса мельниц, давая людям хлеб, несла на своих волнах семена, истории и надежды. И где-то далеко, на самом краю света, она, наконец, встретила море. И, вливаясь в его бескрайние солёные просторы, она не исчезла. Она стала его продолжением, подарив ему свою пресную воду, свои горные истории, свою неукротимую жажду движения.
А на месте старой плотины и бывшего болота вода со временем промыла широкий и быстрый плёс. Бобры вернулись и построили новые хатки ниже по течению, но плотин там больше не ставили. Люди, бывавшие на том плёсе, говорили: «Удивительное место. Чистейшая вода, отличный клёв. Чувствуется, будто сама река здесь когда-то остановилась, передумала... и решила бежать дальше, ещё быстрее и веселее, чем прежде». И в шуме воды на перекатах им иногда чудился не просто плеск, а светлый, узнаваемый смех — будто сама река смеялась, вспоминая свою глупую и поучительную ошибку, радуясь тому, что она — это она. Река. Дорога. Жизнь.
