— Свет гаси. Быстро!
Стиснув зубы прошептал отец. Я почувствовал сильное напряжение в его голосе. В темноте кухни огонек его сигареты дернулся и погас, раздавленный о подоконник. Я замер с кружкой воды в руке. Жидкость дрожала, выплескиваясь на босые ноги, но холода я не чувствовал. В животе скрутился тугой узел, к горлу подступила желчь.
Это было в СНТ «Энергетик», километрах в ста пятидесяти от города. Настоящая глушь. Мы приехали сюда подлатать забор и проверить дедову пасеку, но атмосфера изменилась сразу, как только солнце ушло за ельник.
Отец крадучись подошел к двери. Тяжелый, дубовый комод, который мы с ним еле сдвинули днем, чтобы помыть полы, он теперь толкал одной рукой. С натужным стоном мебель перекрыла вход.
— Пап, там… кто? — мой голос почти сорвался на фальцет.
— К окнам не подходи. На пол ляг. Быстро!
Снаружи, в вязкой тишине осенней ночи, захрюкали. Но это не было похоже на привычное хрюканье, какое издают свиньи, выпрашивая помои. Звук был влажный, булькающий. Словно кто-то пытался засмеяться.
У соседей, бабы Вали, хозяйство крупное. Свиней штук десять, куры, гуси. Днем я видел их хряка — огромная туша, килограммов под двести, весь в жесткой черной щетине, глаза-бусинки, злобные и хитрые. Слишком умные для обычной скотины.
Я не послушался. Любопытство — самая дурная человеческая черта, даже хуже трусости.
Ползком добрался до окна. Штора была чуть отодвинута. Луна светила ярко, заливая бледным светом огород, покосившийся парник и грядки с перезревшей капустой.
И я увидел их.
Свиньи вышли из загона. Не выломали доски, не сделали подкоп. Они просто открыли щеколду на калитке.
Но страшнее было не это.
Огромный черный хряк стоял посреди двора. Стоял на задних... ногах! Его позвоночник вытянулся в струну, передние копыта болтались в воздухе, словно культяпки паралитика. Он сделал шаг. Другой. Неуклюже, переваливаясь, как пьяный мужик в тулупе, он шел к соседскому дому. За ним, так же на двух ногах, семенили остальные.
Меня прошиб холодный пот. Липкий, вонючий пот страха. Все выглядело как жуткая карикатура, как кошмарный сон.
Хряк повернул голову. Шея у свиней не приспособлена для поворота, поэтому он развернул весь корпус. Мне показалось, или он посмотрел прямо в щель между шторами? В темноте блеснули два красных огонька.
Они окружили дом бабы Вали. У нее на выходных гостила невестка с грудным ребенком. Я вспомнил, как днем слышал детский плач и воркование матери.
Один из боровов подошел к окну соседей. Поднял «руку»-копыто.
Тук-тук-тук.
Вежливо так. По-людски.
— Господи! — выдохнул я.
Отец уже стоял рядом. В руках у него была старая двустволка «Тоз». Он не смотрел в окно. Он прислушивался.
С той стороны, из дома бабы Вали, донесся звук разбитого стекла. А потом — крик. Визг женщины, переходящий в вой от ужаса. И сразу за ним — плач младенца. Резкий, захлебывающийся.
— Суки! — прорычал отец.
Он рванул комод обратно. Дверь широко распахнулась, впуская в дом запах сырости и навоза.
— Сиди здесь! — рявкнул он и выскочил на крыльцо.
Я не смог остаться. Ноги ватные, дыхание рваное, но я пополз к двери.
На соседском участке творился ад. Свиньи тащили что-то белое через разбитое окно. Сверток. Они передавали его друг другу, неуклюже, роняя, снова подхватывая передними конечностями. Движения их были дергаными.
Отец вскинул ружье.
Бабах!
Вспышка разорвала темноту. Хряк, державший сверток, дернулся, и его голова разлетелась ошметками, как перезрелый арбуз. Сверток упал в грязь.
Бабах!
Вторая туша рухнула, суча копытами.
Остальные замерли. Свиньи не пытались убежать. Они медленно, синхронно повернулись к отцу. В тишине раздался звук, от которого у меня внутри все обледенело.
Они заговорили!
Это не была привычная речь. Словно имитация. Сквозь хрип и бульканье, копируя голос бабы Вали, свиньи заверещали:
— Не стреляй, Миша... Не стреляй... Свои...
Отец перезаряжал ружье дрожащими руками. Патроны падали в высокую траву.
— Какие вы, к черту, свои, — злобно прошипел он и снова выстрелил.
Визг, поднявшийся над все СНТ, мог бы разбудить мертвых на кладбище. Они кинулись на него. Кто на четырех, кто на двух конечностях. Пытаясь схватить, ударить, укусить. Я видел, как одна из тварей, получив заряд дроби в брюхо, продолжала ползти, цепляясь копытами за штанину отца, и скалила зубы — человеческие зубы в свином рыле.
Когда всё стихло, я вышел на крыльцо. Меня трясло так, что стучали зубы.
Отец стоял посреди двора, тяжело опираясь на приклад. Вокруг лежали туши. Черная кровь впитывалась в землю, густая, как мазут. В воздухе висел тяжелый, медный запах, как на скотобойне.
Он подошел к свертку, лежавшему в грязи. Поднял его.
Ребенок молчал.
— Пап? — тихо окликнул я.
Отец повернулся. Лицо у него было серое, будто сильно постаревшее за эти мгновения.
— Иди за лопатой, — голос его был лишен каких-либо эмоций. — И канистру с бензином из сарая возьми.
— Мы... мы позвоним в полицию? Скорую?
Он посмотрел на меня, как на идиота.
— Что мы им скажем, что свиньи взбесились и ребенка похитить пытались. А это... — он кивнул на туши, которые уже начали менять форму, расплываясь, удлиняясь в конечностях. — Это сжигать надо. Быстро. До пепла.
Мы жгли их до рассвета. Пламя жадно шипело, пожирая плоть, которая трещала и лопалась. Мне казалось, что в дыму я вижу лица. Не свиные морды, а искаженные, перекошенные человеческие лица.
Из дома вышла бледная баба Валя, с окровавленными руками. Она молча взяла внука из рук отца. Взгляд у нее был стеклянный. Казалось она знала. Она всё время знала, кто живет у нее в хлеву.
Уже днем, когда мы ехали обратно в город, отец вдруг заговорил. Он смотрел строго на дорогу, сжимая руль в руках.
— Дед мне рассказывал, — глухо сказал он. — В войну, когда голод был... В деревнях иногда младенцы пропадали. Думали, волки. А потом нашли у одного хряка в желудке медный нательный крестик.
Он замолчал, закуривая.
— Я думал, сказки это все. Пугалки, чтобы мы по чужим огородам не шастали.
Я посмотрел в боковое зеркало. Лес позади казался черным. В ушах до сих пор стоял тот звук. Не визг и не хрюканье. А жуткая имитация голоса бабы Вали.
— Свои...