Тишину в кабинете, нарушаемую лишь медитативной музыкой разрезал робкий стук в массивную дубовую дверь

Тишину в кабинете, нарушаемую лишь медитативной музыкой разрезал робкий стук в массивную дубовую дверь. Так обычно стучатся те, кто уже готов развернуться и уйти. Я оторвался от пустого экрана ноутбука — книга, которую клятвенно обещал себе написать к концу месяца, снова не складывалась. В дверях стояла Анна.

По нашей переписке в вотсапе я уже чувствовал ее сомнения: запись к психологу далась ей с трудом, а тот факт, что я мужчина, и вовсе повергал в тревогу. Мой образ — бородатый байкер, чьи фото с дорог «висят» в Инстаграме — часто смущает. Приходится сначала завоевывать доверие как специалист, а уже потом… как человек.

Она вошла, смущенно извинилась за опоздание и тут же опустила взгляд. На ее лице, промелькнула целая гамма эмоций: тревога, растерянность, решимость сбежать. Она буквально вибрировала от напряжения.

— Присаживайтесь, Анна, — сказал я мягко, отодвигая кресло. — Вы как до меня добрались?

— Да нормально… — пробормотала она, снимая куртку. Руки ее чуть дрожали.

Я дал ей время освоиться. Капнул на свою ладонь масла лаванды, растер его, наполняя воздух знакомым успокаивающим ароматом. Потом занялся чаем, залив кипятком смесь иван-чая, мяты и душицы в старом заварном чайнике. Аромат лета, тепла, бабушкиного сена медленно наполнил пространство.

— У вас… уютно, — тихо произнесла Анна, принимая из моих рук грубую керамическую кружку. Пальцы наши едва коснулись. Она сделала глоток, закрыла глаза на секунду. — Пахнет, как в доме у моей бабушки.

Она держала кружку обеими руками, будто пытаясь согреть не только ладони. И вдруг по ее щеке скатилась слеза. Быстро, украдкой.

— Меня растила бабушка, — прошептала она, глядя в пар, поднимающийся над чаем. — Мамы не стало рано. А отец… — Голос ее оборвался. Взгляд, только что оттаявший, снова потух, будто кто-то невидимый щелкнул выключателем в глубине ее души. Она выдохнула, и слова прозвучали ровно, пусто, безжизненно: — Он просто ушел. Бросил нас.

Тишина в кабинете стала плотной, осязаемой. Мне показалось, будто за ее спиной, в полумраке, колышется и растет тень — бесформенная, темная, поглощающая свет, исходивший от ее хрупкой фигуры. Анна ссутулилась, поджала ноги, обхватив колени руками, будто стараясь стать меньше, незаметнее.

Нужно было вернуть ее из прошлого в «здесь и сейчас». Я перехватил инициативу у того фантома.

— Анна, в переписке вы упоминали о сложностях с самооценкой, подавленности. И о трудностях в отношениях с мужчинами.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Я себя не люблю, — призналась она чуть слышно. — Свою работу, свое отражение в зеркале… Каждый день — один и тот же. Проснуться, заставить себя жить, уснуть. Как будто я не живу, а отбываю срок. И мужчины… они либо пользуются, либо исчезают. А те, кто остаются… с ними просто скучно и тяжело. Я все тащу на себе.

Ее слова были точной иллюстрацией к внутренней схеме «отверженного ребенка». Травма, нанесенная самым первым и главным мужчиной — отцом, который не выбрал ее. Которая заставляет бессознательно твердить: «Я недостаточно хороша, чтобы меня любили». И вот он, вечный паттерн: девочка, которую бросили, превращается в женщину, которая изо всех сил старается «заслужить» любовь, угождает, растворяется в других, лишь бы ее не отвергли снова. А выбирает она, как правило, либо тех, кто повторит травму (сильных, но пугающих), либо тех, кто позволит все контролировать (слабых, но «безопасных»). И то, и другое — тупик.

— Анна, — сказал я, приглушив голос, чтобы он не спугал рождающееся понимание. — Можем мы сейчас представить, что та девочка, которую бросил папа, сидит здесь, в этом кресле? Сколько ей лет?

— Шесть, — почти беззвучно ответила она, и ее плечи снова задрожали.

— Что бы вы, сегодняшняя, взрослая Анна, хотели ей сказать? Что она должна знать?

Она подняла на меня глаза, полные недоумения и боли.

— Я… Я бы сказала, что это не ее вина. Что папа ушел не потому, что она плохая.

— Скажите это ей. Прямо сейчас.

Анна глубоко вдохнула, сжала пальцы. Слезы текли по ее лицу уже не украдкой, а свободно.