Прежде чем я скажу о Марате Сафине, важно определить масштаб фигуры. Это не «бывшая звезда» и не герой светской хроники, забытый вместе с нулевыми. Сафин — культовая спортивная фигура своего времени. Человек, который не просто выигрывал турниры, а задавал нерв эпохи: резкий, неудобный, эмоциональный, живой. Его любили не за правильность, а за непредсказуемость. И именно поэтому разговор о нём сегодня неизбежно выходит за пределы тенниса.
В начале двухтысячных Сафин был воплощением силы без тормозов. Большой, злой, быстрый. Он играл так, будто каждый матч — личный конфликт. Ракетка летела, судьи вздрагивали, соперники терялись. Он мог уничтожить первую ракетку мира, а на следующей неделе вылететь от аутсайдера. В этом хаосе и была его магия. Не вылизанный чемпион, а человек, у которого внутри постоянно что-то горело.
При этом путь к вершине выглядел почти издевательски закономерным. Мальчик из теннисной семьи, которого буквально привели на корт за руку, потому что больше некуда было деть. Мама — профессиональная спортсменка, отец — директор клуба. Ни бунта, ни романтики. Теннис как данность, а не мечта. Он хотел играть в футбол, стоял рядом с будущими легендами «Спартака», но выбор сделали за него. И этот мотив — жить не по собственному желанию — будет тянуться через всю его биографию.
Испания, академия Боллетьери, скепсис тренеров, разговоры о том, что «талант есть, но характер невыносимый». Сафина долго считали проблемным. Слишком резкий, слишком эмоциональный, слишком неуправляемый. А потом — US Open 2000. Победа над Сампрасом, ощущение, что в мужском теннисе появился хищник нового типа. Не холодная машина, а человек с перегрузкой чувств.
Дальше всё пошло быстро: Australian Open, первая строчка рейтинга, Кубки Дэвиса, олимпийское золото. Формально — идеальная карьера. На деле — постоянное внутреннее сопротивление. Сафин никогда не скрывал: теннис не был любовью. Это была обязанность, давление, ожидания. Он выигрывал не потому, что хотел, а потому что умел. И это редкий, почти парадоксальный случай, когда человек доходит до вершины, двигаясь против собственного желания.
Именно поэтому завершение карьеры в 2009 году выглядело не трагедией, а освобождением. Без прощальных турне и слёз. Просто точка. Человек, который слишком долго жил на чужой воле, наконец вышел из игры.
Плейбой без тормозов и личная пустота
Пока на корте Сафин воевал с собой и соперниками, за его пределами он жил так, будто пытался компенсировать всё недополученное. Нулевые сделали его не только первой ракеткой мира, но и постоянным героем светской хроники. Женщины вокруг него менялись почти так же часто, как турниры в календаре. Модели, актрисы, светские красавицы — имена мелькали одно за другим, создавая образ бесконечного праздника.
Этот образ был удобен. Красивый, богатый, знаменитый мужчина, который не задерживается ни с кем надолго. Пресса обожала такую роль, публика принимала её без вопросов. Но за внешним блеском чувствовалась странная пустота. Романы начинались ярко и заканчивались так же быстро, будто речь шла не о чувствах, а о коротких передышках между перелётами.
История с Дарьей Жуковой стала, пожалуй, самым показательным эпизодом. Там впервые возникло ощущение серьёзности. Он представлял её как невесту, делал публичные жесты, не скрывал привязанности. Это выглядело нетипично для человека, привыкшего уходить первым. Но финал оказался жестоким и банальным: в жизни Жуковой появился Абрамович, и роман закончился мгновенно. Без скандалов, без борьбы, без второго раунда. Деньги и масштаб перевесили спортивную славу. Для Сафина это был болезненный, но отрезвляющий удар — выяснилось, что его статус не так уж непоколебим.
Роман с Еленой Кориковой развивался по другому сценарию. Там не было миллиардов и яхт, но был семейный барьер. Она старше, у неё ребёнок, она актриса — и этого оказалось достаточно, чтобы мать Сафина сказала «нет». И он снова подчинился. Человек, который на корте мог спорить с судьёй и ломать ракетки, в личной жизни предпочитал отступать. Этот эпизод многое объясняет: решительность в спорте не означала зрелости в выборе собственной жизни.
Дальше были слухи, недосказанности, чужие дети, которых ему приписывали, и его жёсткие отрицания. Истории с Аидой Гарифуллиной, разговоры о дочерях, которые якобы существуют, но официально не признаны, — всё это выглядело как попытка общества любой ценой вписать его в привычный сценарий: семья, дети, продолжение рода. Но Сафин раз за разом отказывался от этой роли. Не скандально, не демонстративно — просто холодно и прямо.
Даже эпизод с Викторией Боней в 2020 году выглядел скорее эхом прошлого, чем реальной попыткой что-то построить. Пара фотографий, букет, волна слухов — и быстрое опровержение. К тому моменту он уже открыто говорил, что не выдерживает отношений дольше недели. Свобода окончательно перевесила всё остальное.
Постепенно становилось ясно: образ ловеласа был не про удовольствие, а про бегство. От ожиданий, от обязательств, от необходимости выбирать и отвечать за выбор. И когда этот бег закончился, осталась тишина.
Когда спорт ушёл, выяснилось, что за пределами корта Сафина никто толком не ждал. Не враждебно — просто равнодушно. Так бывает с людьми, чья идентичность слишком долго была привязана к одному делу. Он попробовал политику, стал депутатом Госдумы, вошёл в профильный комитет. Формально всё выглядело логично: известное лицо, спорт, государственная повестка. Но очень быстро стало понятно — это снова не его поле.
Политика требует терпения, дисциплины, умения быть частью системы. Сафин всегда был одиночкой. Через несколько лет он спокойно отказался от мандата, без скандалов и громких заявлений. Просто вышел. Точно так же, как когда-то вышел из тенниса. Комментаторская работа на телевидении тоже не задержалась надолго. Смотреть на спорт со стороны оказалось не менее утомительно, чем участвовать в нём.
И тогда он выбрал маршрут, который редко выбирают бывшие звёзды. Не бизнес, не бесконечные ток-шоу, не попытки остаться на виду. Он начал исчезать. Путешествия стали способом не демонстрировать успех, а растворяться в пространстве. Перу, Тибет, Непал — места, где нет смысла в статусе и регалиях. Там никто не спрашивает про титулы и рейтинги.
Восхождение на Чо-Ойю выглядело почти символично. Восьмитысячник, холод, высота, отсутствие зрителей. Там невозможно быть звездой — только участником. Люди, которые были с ним в экспедиции, вспоминали не знаменитого теннисиста, а надёжного и спокойного человека, который поддерживал других. Это резко контрастировало с его прежним образом взрывного спортсмена.
Постепенно в его жизни появились философия и практики, далёкие от соревнований. Древнекитайские тексты, медитация, разговоры о том, что ценность вещей и денег сильно переоценена. Это звучит банально, когда подобные слова произносит очередной инфлюенсер. Но в случае Сафина они выглядели логичным итогом человека, который слишком рано получил всё материальное и так же рано в этом разочаровался.
И вот здесь возникает самая неожиданная деталь — кошки. Он живёт один, без семьи в классическом понимании, но окружён животными, к которым относится почти трепетно. Социальные сети, где он поздравляет котят с днём рождения, смотрятся странно для бывшего первой ракетки мира. Но в этой странности больше честности, чем в десятках интервью о «счастливой личной жизни».
Одиночество в его случае не выглядит поражением. Скорее, это выбранная форма существования. Без давления, без чужих ожиданий, без необходимости соответствовать. Тишина после слишком громкой жизни.
Возвращение без шума
В 2025 году в новостной ленте мелькнула фраза, которую легко было пропустить: Марат Сафин вошёл в тренерский штаб Андрея Рублёва на грунтовый сезон. Без фанфар, без громких пресс-конференций. Не главный тренер, не спаситель, не символ эпохи — просто человек рядом. И в этом было что-то принципиально новое.
Сафин вернулся в теннис не как носитель «золотого опыта», а как человек, который знает цену внутреннему надлому. Он не про технику и схемы — этим занимаются другие. Его зона — психология, управление яростью, работа с перегревом эмоций. Рублёв много лет борется ровно с тем, что когда-то разрушало самого Сафина: вспышки, самоуничтожение, невозможность остановиться. Ирония в том, что именно человек, который всю карьеру конфликтовал с кортом, оказался тем, кто может объяснить, как выжить внутри этого конфликта.
Это возвращение выглядит логичнее всех его предыдущих попыток «найти себя». Политика требовала подчинения, телевидение — постоянной демонстрации, светская жизнь — игры в образ. А здесь — тишина, работа без обязательств и роль, где не нужно никому ничего доказывать. Он не обязан побеждать. Он просто рядом, когда у другого начинает трясти.
В итоге биография Сафина складывается в странную, но цельную линию. Он стал великим в том, что не любил. Был кумиром, когда хотел быть незаметным. Был желанным мужчиной, когда не умел быть близким. И только уйдя в одиночество, перестал выглядеть потерянным. Кошки, горы, философия, редкие появления — всё это не бегство, а форма защиты.
Сафин не пришёл к привычному «счастью». У него нет публичной семьи, стабильной карьеры после спорта и роли национального героя на пенсии. Зато есть редкая для бывших звёзд честность: он не притворяется, что ему чего-то не хватает.
И, возможно, именно поэтому сегодня он выглядит спокойнее, чем тогда, когда держал в руках трофеи Большого шлема.
Как вы считаете: одиночество Сафина — это осознанный выбор сильного человека или следствие слишком рано прожитой на максимальном уровне жизни?