Тишина.
Она обволакивала, густая и почти осязаемая, после двух лет непрекращающегося гула. Юля медленно опустилась на пол в центре гостиной, спина прислонилась к прохладной батарее, и закрыла глаза. Больше не надо было слушать вечные придивки свекрови из-за перегородки кухни, визг племянника, доносящийся из ее же, Юлиной, бывшей комнаты, и едкие комментарии сестры мужа, Кати. Больше не надо было делить один туалет на четверых, ютиться на раскладушке в проходной гостиной и каждое утро видеть на своем столе в прихожей чужие косметички и пачки сигарет.
Она открыла глаза. Реальность оказалась горше, но честнее. Квартира, доставшаяся ей от родителей, выглядела как после нашествия орды. На паркете — засохшие пятна от чего-то сладкого, круги от мокрых стаканов. На кухонном столе — гора немытой посуды, а в раковине — горка окурков. Воздух пахнет старым жиром, табаком и чужим потом.
Слезы подступили к горлу, но это были слезы облегчения. Горького, выстраданного. Они уехали. Съели, выпили, нахамили, намусорили и укатили к себе в область, к свекрови, в ее обветшалую «двушку». Сказав на прощание, что Юля — жадина и эгоистка, что она «не смогла стать семьей».
Семья. Юля фыркнула, и фырканье перешло в сдавленную истерику. Эти два года она и была семьей. Она — кошелек, уборщица и психолог. Игорь, ее муж, растворился в этом хаосе, стараясь не замечать, как его родные выжимают из его жены все соки. А потом, полгода назад, и вовсе сбежал. Нашел себе «отдушину», молодую и безответственную, без квартиры, зато с претензиями на «настоящую любовь». Оставил Юлю одну в логове с его матерью и сестрой.
Звонок телефона заставил ее вздрогнуть. Оля, подруга.
— Ну что, как ты? Выгнала наконец этих пиявок? — голос в трубке звучал бодро и поддерживающе.
— Выгнала, — голос Юли дрогнул. — Оль, ты не представляешь… Они даже шторы мои сняли, сказали, слишком тёмные. И чашку мамину, ту, с васильками, разбили. Сказали — нечаянно.
— Сволочи! — отрезала Оля. — Ни капли уважения. Чужая квартира, чужие вещи… А Игорь? Звонил?
— С какого? — Юля горько усмехнулась. — Он в своем инстаграме с новой пассией на Мальдивах светился неделю назад. Ему не до меня. Главное — он сюда не выписывался, формально еще прописан. Но адвокат сказал, это решаемо. Буду через суд выписывать.
— Денег хоть на ремонт оставили? — поинтересовалась Оля.
Юля оглядела потрескавшиеся обои, где когда-то висели их с Игорем совместные фото, теперь снятые и выброшенные Катей («Места много занимают!»).
— Какие деньги… Они мне должны за последние полгода коммуналки. Я как на духу платила за всех. Теперь буду отсуживать. Каждую копейку.
Они поговорили еще минут десять. Оля обещала завтра приехать с вином и помочь начинать «великий исход» — выносить хлам и составлять смету на ремонт. Юля положила телефон и, собрав последние силы, поднялась. Надо было начинать. Хотя бы снести всё в один угол. Сделать первый шаг к своей, чистой, свободной жизни.
Она взяла первую коробку с Игоревыми старыми куртками, которые так и не забрал, и потащила к входной двери. Потом вторую — с его книгами по рыбалке. Она ставила их аккуратно стопкой, чтобы потом вынести на помойку или отдать. Каждый выброшенный предмет был маленькой победой, освобождением от прошлого.
Именно в этот момент, когда она, запыхавшись, вытирала пот со лба, стоя в прихожей среди этого запустения и надежды, раздался звук.
Щелчок. Четкий, громкий в тишине.
Поворот ключа в замке.
Юля замерла. У нее похолодело внутри. Оля? Нет, у Оли нет ключа. Может,… нет, не может быть.
Дверь распахнулась.
На пороге, заполнив собой весь проем, стоял он. Игорь. Загорелый, в новой дубленке, с дорогим чемоданом на колесах в одной руке и спортивной сумкой в другой. Выглядел он… уверенно. Самоуверенно. Его взгляд скользнул по Юле, по коробкам у ее ног, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Ага, — хрипло произнес он, как делал всегда, когда считал, что ситуация под контролем. — Так я и знал. Не вытерпела без меня.
Он переступил порог, втащил чемодан, толкнув его ногой в сторону.
— Всё, хватит. Игра в независимость закончена. Я всё обдумал. Ошибался. — Он не смотрел на нее, а оглядывал квартиру, будто проверяя, всё ли на месте. — Смысл нам дурить друг друга? Я решил вернуться. Домой.
С этими словами он рванул тросик от чемодана, и тот с глухим стуком упал на паркет. Игорь повернулся, чтобы захлопнуть дверь, сбрасывая на ходу обувь. Его движение было резким, привычным, как будто он уходил только вчера.
Но, сделав шаг вглубь прихожей, он вдруг застыл. Рука, тянувшаяся к вешалке, повисла в воздухе. Его спина, еще секунду назад такая развязная, напряглась. Он медленно, очень медленно поворачивал голову, осматривая то, что раньше старательно не замечал.
Его взгляд упал на аккуратную стопку коробок с его именем, приговоренно ждущих у двери. Пополз вверх по стене, где когда-то висела его коллекция значков, а теперь был просто свежезакрашенный светлый прямоугольник. Переместился на окно в гостиной, где вместо его любимых темно-синих штор висели легкие, светлые, Юлины, которые он всегда называл «дешевкой».
И наконец, его глаза, сузившиеся от недоумения и нарастающей ярости, нашли это.
На спинке ее дивана, того самого, на котором он теперь, по его плану, должен был спать, пока они «наладят отношения», небрежно, по-хозяйски, была брошена куртка. Объемная, темно-зеленая, потертая на локтях. Мужская куртка. Но не его. Совсем не его.
Весь его напор, вся показная уверенность разом вышли из него, как воздух из проколотого шарика. Он стоял, оцепенев, лицо стало белым, губы чуть дрожали.
— Это… — его голос сорвался на шепот, хриплый и невероятно далекий от того властного рявкания, что прозвучало с порога минуту назад. — Это чье?
Тишина в прихожей стала густой и звенящей, будто пространство между ними наполнилось хрупким стеклом. Вопрос Игоря повис в воздухе, и Юля наблюдала, как по его лицу пробегают волны эмоций: недоумение, растерянность, а затем — знакомое, корявое чувство собственности, перерастающее в гнев.
Она не ответила сразу. Медленно, давая себе время вдохнуть и ощутить под ногами твердый пол своей квартиры, она выпрямилась. Два года назад этот взгляд, этот тон заставили бы ее оправдываться, суетиться, убирать чужую вещь с глаз долой. Сейчас что-то внутри щелкнуло, будто надежный замок.
— Это не твое дело, Игорь, — произнесла она ровно, и ее собственный спокойный голос придал ей сил.
— Не мое дело? — он фыркнул, делая шаг вперед, к дивану. Его палец, толстый и указующий, ткнул в сторону куртки. — В моем доме лежит хрень какая-то мужская, а мне не дело? Это что, у тебя тут кто-то уже… обжился?
Он произнес это с гадливой интонацией, и в его глазах вспыхнуло не боль предательства, а оскорбленное самолюбие хозяина, заставшего на своей территории чужака.
Юля почувствовала, как краска гнева приливает к щекам, но голос оставался ледяным.
— Твой дом? — она тихо повторила. — Игорь, очнись. Это квартира моих родителей. Они ее купили, они в ней жили, они мне ее оставили. Единолично. Твоя регистрация здесь была формальностью. А полгода назад, когда ты собирал чемоданы к своей Танюше, ты сам из нее выписался. Помнишь? Я тебе тогда говорила: «Игорь, реши вопрос с пропиской». А ты ответил: «Не учи меня жить, у меня теперь новая жизнь начинается». Новая жизнь, — она с явной горечью подчеркнула эти слова. — Где твоя прописка сейчас? В съемной однушке у твоей «любви всей жизни»? Или уже нет?
Игорь смущенно отвел взгляд, и это было самым красноречивым ответом. Его блеф начинал трещать по швам.
— Это временно! — рявкнул он, но уже без прежней мощи. — Мы не сошлись характерами. А здесь… здесь мое место. Я твой муж, Юля. Законный. И я вернулся. Давай не будем вспоминать старое.
— Законный муж, — кивнула она, и ее рука потянулась к карману домашних брюк, где лежал телефон. — Который полгода не звонил, не писал, не интересовался, как я живу в этой квартире с твоей матерью и сестрой. Который оставил меня разбираться с этим адом. Ты знаешь, что твоя Катя разбила мамину фарфоровую чашку? Та, с васильками.
— Ну, чашка… купим новую, — отмахнулся Игорь, его взгляд снова прилип к зеленой куртке. — Ты так и не ответила. Чья это куртка?
Юля вздохнула, будто устала от назойливого ребенка.
— Если тебе так не терпится — это куртка Сергея. Моего брата.
Игорево лицо исказила гримаса брезгливости и нового беспокойства.
— Сергея? Зачем он тут? Он что, тут живет?
— Нет, не живет, — Юля наконец позволила себе холодную, безрадостную улыбку. — Он приехал меня поддерживать. И защищать. Потому что, в отличие от тебя, он — моя семья. И он знает, что сегодня я окончательно выгоняю из своего дома всех, кто последние два года считал меня своей прислугой и дойной коровой. В том числе, — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — и тебя.
— Ты чего, спятила? — Игорь засмеялся, но смех получился нервным и фальшивым. — Я же сказал, я вернулся! Мы все наладим! А ты про «выгоняю»… Да я никуда не пойду!
— Это мы посмотрим, — тихо сказала Юля.
Она вытащила телефон. Экран ярко вспыхнул в полумраке прихожей. Она не спеша пролистала контакты, нашла нужный номер и нажала кнопку вызова. Поднесла трубку к уху.
Игорь наблюдал за ней с нарастающим недоумением и злостью.
— Кому это ты звонишь? Сергею, чтобы выгнал меня? — он ехидно спросил.
— Нет, — ответила Юля. В трубке послышались гудки. — Я звоню своему адвокату. Андрею Петровичу.
Слово «адвокат» прозвучало для Игоря как пощечина. Он выпрямился.
— Кому? Зачем тебе адвокат? Что это за цирк?
В трубке щелкнуло, и послышался спокойный, бархатный мужской голос.
— Юлия Александровна, здравствуйте. Добрый вечер.
— Андрей Петрович, добрый, — голос Юли стал четким и деловым. Она смотрела прямо на Игоря, и в ее взгляде не было ни капли сомнения. — Он здесь. Только что пришел. Вернулся, как он выразился, «домой». Да, с чемоданами. Можете, пожалуйста, начинать процедуру? Я готова.
Игорь не слышал, что говорил адвокат в трубке, но видел, как Юля внимательно кивала.
— Да, я понимаю, — говорила она. — Статья 35 Семейного кодекса, единоличная собственность… Да, он выписался… Нет, финансовых вложений с его стороны не было, только мои средства на ремонт и коммуналку… Хорошо. Я все документы подготовила. Спасибо. До связи.
Она положила трубку. В прихожей снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Это была тишина перед боем, где расставлены все фигуры.
Игорь стоял, переваривая услышанное. Его самоуверенность наконец дала глубокую трещину.
— Какую… процедуру? — выдавил он. — Юля, ты что, на развод подала?
— Это одна из процедур, — кивнула она. — Но сейчас речь не о разводе. Сейчас речь о том, что ты нарушаешь мое право на жилище. Ты не проживаешь здесь, ты выписан, у тебя нет права находиться в этой квартире против моей воли. Андрей Петрович подготовил все необходимые уведомления. Завтра они будут направлены тебе официально. А сейчас, Игорь, тебе нужно собрать свои коробки и уйти.
— Я никуда не пойду! Это мой дом! — закричал он, но в его крике уже слышалась паника. — Мама! Катя! Они… они подтвердят, что я тут жил!
— Они подтвердят, что ты бросил меня здесь одну с ними на два года, а сам сбежал, — холодно парировала Юля. — И они тоже больше здесь не живут. Я их уже выгнала. Ты опоздал, Игорь. На полгода.
В этот момент снаружи, в подъезде, послышались быстрые, уверенные шаги по лестнице. Заскрипела входная дверь в квартиру, которая была приоткрыта Игорем.
В проеме появился высокий мужчина в простой темной футболке, его волосы были слегка растрепаны на ветру. Это был Сергей. Его взгляд мгновенно оценил обстановку: сестра, бледная, но собранная, и ее муж, стоящий посреди прихожей с лицом, искаженным беспомощной злобой.
— Юль, все в порядке? — спросил он, шагнув внутрь и слегка потерев ладонь о брючину, будто стряхивая с нее уличную пыль. Его взгляд упал на Игоря. — А, вернулся. Как же не стыдно, Игорь? Я думал, у тебя хотя бы совесть проснется, прежде чем ноги принесут.
Слова Сергея повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Игорь медленно повернулся к нему, и его растерянность начала стремительно переплавляться в злость. Злость — его привычная, защитная реакция, когда почва уходила из-под ног.
— Ты чего тут впутался, Сергей? — прошипел Игорь, сжимая кулаки. — Это семейное дело. Между мужем и женой. Убирайся-ка отсюда.
Сергей не двинулся с места. Он спокойно снял свою ту самую зеленую куртку со спинки дивана, но не надел ее, а перекинул через стул, занимая позицию, как стражник. Он был выше Игоря и шире в плечах, и его спокойная уверенность действовала раздражающе.
— Семейное дело? — переспросил Сергей, подчеркнуто медленно. — Когда мою сестру два года унижали в ее же доме, это было «семейное дело»? Когда ты сбежал, оставив ее одну с твоей мамашей, которая называла ее дурой и неряхой, это было «семейное дело»? А когда твоя сестренка Катька продала Юлины серебряные серёжки, «потому что они ей не идут», это тоже семейное? Нет, Игорь. Это уже преступление. Мелкое, пакостное, но преступление.
Юля слушала, опершись о косяк двери в гостиную. Каждое слово брата било точно в цель, вытаскивая на свет божий ту самую грязь, которую она годами замалчивала, пытаясь сохранить мир.
— Какие сережки? Не ври! — отмахнулся Игорь, но в его глазах промелькнуло сомнение. Он действительно мог не знать. Он предпочитал не вникать.
— А факты, Игорь, любишь? — Сергей полез в карман джинсов и достал телефон. — Давай по полочкам, раз уж ты такой рациональный. Пункт первый: финансы.
Игорь нахмурился.
—Какие финансы? Я деньги приносил.
— Приносил, — кивнул Сергей, листая что-то на экране. — Ровно до того момента, пока не устроился на эту свою «мегаперспективную» работу к другу Таниному брату. Помнишь? Ты тогда сказал Юле: «Не лезь, это мои инвестиции в будущее». И перевел туда сто двадцать тысяч. Наши общие, кстати, накопления. А потом — раз, кризис, бизнес лопнул. И деньги твои лопнули.
— Я рисковал для семьи! — выкрикнул Игорь.
— Для какой семьи? — впервые резко вступила Юля. Ее голос дрогнул от обиды. — Для семьи с Таней? Потому что я с тех пор, как ты ушел, не увидела ни копейки. А вот ипотеку за эту квартиру, которую ты так любил называть «нашей», я платила одна. Коммуналку за всех — одна. Покупала еду, ремонтировала сломавшуюся стиралку, которую твой племянник умудрился забить монетками, — одна!
Сергей поднял руку, показывая на экран.
—Пункт второй: жилищный вопрос. Формально ты выписан. Фактически — не жил здесь полгода. У Юли есть скриншот твоего сообщения от пятого октября: «Не пиши мне, я начинаю новую жизнь. Мы с Таней снимаем квартиру на Ленинском». Хочешь взглянуть?
Игорь молчал, его скулы нервно двигались.
— Пункт третий, — продолжал Сергей неумолимо, — содержание и порча имущества. У меня тут фотоальбомчик интересный. Смотри.
Он повернул экран. На нем была фотография залитого чем-то липким паркета, снятая крупным планом.
—Это твой племянник, «невинный ребенок», вылил банку варенья и размазал, потому что «так весело». А это — царапины на мамином серванте от его же машинок. А вот это — ободранные обои в прихожей, куда твоя мамаша табуретку придвигала, чтобы вешать свою икону, гвоздем прямо в стену. Без спроса.
Юля отвернулась, глядя в окно. Видеть это все снова, даже на фотографиях, было больно.
— Ну и что? — пытался огрызнуться Игорь, но его пыл заметно поостыл. — Дети есть дети. Маме нужно было место для молитвы. Мелочи!
— Мелочи? — Сергей убрал телефон. — Для тебя — мелочи. Для человека, который живет в этом доме, это ежедневное унижение. Это знание, что твое пространство, твою память, твой уют не уважают. А знаешь, что не мелочь?
Он сделал шаг вперед.
—Автомобиль. Тот самый, который ты «оставил» Юле. «Фольксваген Поло». А оставил ты его, Игорь, с невыплаченным кредитом в триста тысяч рублей. Который теперь висит на ней. И который ты за полгода даже не пытался закрыть. Уходя, ты сказал: «Машина твоя, разбирайся». Это твой способ «разбираться»? Подсунуть долги?
Игорь побледнел. Это был тот самый гвоздь, которого он боялся больше всего. Финансовые обязательства, документально подтвержденные.
— Я… Я собирался отдать. Просто времени не было, — пробормотал он.
— Времени не было, — повторил Сергей с ледяным сарказмом. — Зато время было светиться в соцсетях с ресторанов и смотреть билеты на Мальдивы. Я все видел, Игорь. Весь твой «крестовый поход за новой жизнью». Пока моя сестра тут выживала.
Наступила пауза. Воздух был наэлектризован правдой, которая, наконец, вырвалась наружу. Игорь обводил взглядом их обоих: жену, смотревшую на него с холодным презрением, и ее брата, стоящего стеной. Его взгляд упал на его же собственные чемоданы у двери, символ его полного краха. Он приехал не как победитель, а как беглец, и его уловка не сработала.
Он попытался найти хоть какую-то опору, хоть что-то, что могло бы переломить ситуацию.
—Вы сговорились… Вы хотите меня оставить без всего! — выпалил он, но это прозвучало жалко.
— Мы хотим, чтобы ты взял на себя ответственность, — тихо сказала Юля. — Хотя бы раз в жизни. За долги. За хамство своей семьи. За свой уход. Ты просто пришел, как будто ничего и не было, и решил, что я с радостью пущу тебя обратно? После всего?
Игорь открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент из кармана его дубленки настойчиво зазвонил телефон. Он вздрогнул, судорожно достал его. На экране горело имя: «МАМА».
Он посмотрел на звонок, потом на Юлю и Сергея. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Помощь. Его привычная защита, его тыл. Он сжал телефон в руке, и в его осанке появилась тень прежней самоуверенности.
— Это мама, — сказал он, как будто это объясняло все. — Она все расставит по местам. Вы сейчас у меня попляшете.
Он нажал на кнопку ответа и поднес телефон к уху, отвернувшись к окну.
—Алло, мам? Да, я тут… В квартире. Нет, не у Тани. Я вернулся к Юле. Но тут… тут безобразие творится.
Юля и Сергей переглянулись. Первый раунд был выигран, но битва, судя по всему, только начиналась. Гулкий, истеричный голос свекрови уже доносился из трубки, и было ясно — через очень короткое время она будет здесь. Со своей правдой, своей агрессией и своей «логикой».
Игорь, отвернувшись к темному окну, вжал телефон в ухо, его спина выражала неестественную напряженность. Голос из трубки, громкий и визгливый, был отлично слышен даже через несколько шагов.
— Да, мам, именно так… Да не может быть! Совсем оборзела?.. Нет, не один, этот ее брат тут… Ага… Коробки мои к двери… Да я не знаю, какую процедуру! Адвоката какого-то вызвала…
Он слушал, кивая и вставляя короткие реплики. По его осанке было видно, как по нему растекается уверенность, словно яд, подпитывающий его угасающую браваду. Он снова почувствовал себя не жалким беглецом, а сыном, за которого сейчас придет и все устроит грозная мать.
— Хорошо, мамуль… Ждем. Только быстрее. — Он бросил взгляд через плечо на Юлю, и в его глазах снова зажегся вызов. Положив трубку, он выпрямился и с преувеличенно спокойным видом сунул телефон в карман.
— Мама едет. И Катя с ней, — объявил он, как будто сообщал о прибытии спецназа. — Сейчас мы все быстро проясним. И объясним тебе, Юля, что такое настоящая семья и долг.
— Объяснить мне пытались два года, — тихо ответила Юля, не отрывая от него ледяного взгляда. — Объясняли ежедневно. Я выучила наизусть.
Сергей, стоявший у стола, медленно покачал головой.
—Марья Петровна… Ну что ж, послушаем. Только давай, Игорь, без этих высоких слов про «долг». Давай про конкретику. Про разбитую чашку, про долги по машине, про сожранные без спроса продукты. Мама твоя это любит — конкретику.
Игорь проигнорировал его, сел на край стула у стены и принялся нервно постукивать ногой. В квартире воцарилось тяжелое, выжидательное молчание. Юля прошла на кухню, налила себе стакан воды дрожащими руками. Она смотрела на грязную раковину, на заляпанный жиром фартук, и эти следы чужеродного, разрушительного присутствия придавали ей решимости. «Нет, — мысленно сказала она себе. — Ни шагу назад».
Не прошло и двадцати минут, как в подъезде раздались громкие, торопливые шаги, а затем — резкий, требовательный стук в дверь. Не звонок, а именно стук, будто вышибали.
Игорь вскочил, чтобы открыть, но Сергей оказался быстрее. Он неспешно подошел к двери, посмотрел в глазок и, не открывая, спросил:
—Кто?
— Открывай немедленно! Свои! — раздался за дверью знакомый Юле пронзительный голос. Голос Марьи Петровны.
Сергей медленно повернул ключ и отодвинул задвижку.
Дверь буквально ворвалась внутрь, отодвинутая напором двух фигур. Первой, как броненосец, вкатилась Марья Петровна. Невысокая, плотная, в стеганой куртке и платке, она с порода обвела комнату свирепым взглядом, который сразу же нашел Юлю. Второй, едва поспевая, впорхнула Катя, сестра Игоря. Худая, с яркой, стертой макияжем помадой на губах, в дорогой, но неопрятной куртке, она сразу же уставилась на Сергея с вызывающим любопытством.
— Что здесь происходит? — завопила Марья Петровна, не снимая уличной обуви и делая шаг к Юле. — Что ты вытворяешь, а? Муж домой вернулся, а ты его чемоданы к двери? Адвокатов каких-то навела? Да ты с ума сошла окончательно!
Запах зимней улицы, дешевого табака и тяжелых духов смешался с затхлым воздухом квартиры. Катя, закрывая дверь, бросила свысока:
—Я так и знала. Чуть давление ослабло — она сразу в княгини захотела. Брат, и ты смотри, подкаблучник, разрешаешь над собой издеваться?
Игорь, получив подкрепление, сразу же расправил плечи.
—Я тут пытаюсь по-хорошему, мам, а они… — он кивнул на Юлю и Сергея.
— По-хорошему? С ней? — Марья Петровна фыркнула, подойдя так близко к Юле, что та почувствовала запах ее дыхания. — Она же у нас благодарности не знает! Два года крышу над головой ей и ее брату предоставляли, а она…
— Мама, — холодно перебил Сергей, делая шаг, чтобы встать между ней и сестрой. — Крыша над головой была у вас. У вас с Катей. Это квартира Юли. Вы тут были временными жильцами. Неблагодарными, добавлю.
— Какой жилец? Какие временные? — взвизгнула Катя. — Мы — семья! А семья живет вместе! Или ты, Юлька, нас за людей не считала? Мы тебе чужие?
— Вы вели себя как чужие, — сказала Юля, и ее голос, к ее собственному удивлению, не дрогнул. — Вы вели себя как захватчики. Ломали мои вещи, не платили ни за что, хамили. Вы разбили мамину чашку. С васильками.
— Ой, Боже мой, чашка! — закатила глаза Марья Петровна. — Фарфоровая ерунда! Ты что, из-за какой-то чашки весь сыр-бор развела? У меня здоровье, между прочим, пошатнулось, пока мы тут жили! Давление замучило! И это всё из-за нервов, из-за атмосферы!
— Атмосфера была как раз ваша, Марья Петровна, — парировал Сергей. — Ипохондрию лечить надо, а не на невестке срываться.
— Молчи, ты! — ткнула в него пальцем свекровь. — Ты что тут вообще делаешь? Ты сюда не прописан! Это частная собственность!
— Вот именно что частная, — кивнул Сергей. — Моей сестры. А я — гость. В отличие от вас, которые уже были выдворены как непрошеные гости.
— Выдворены? Кто выдворил? Ты? — набросилась Катя. — Да мы сами уехали, потому что тут жить невозможно! У этой жадины холодильник на замке был!
— Холодильник был открыт для всех, пока вы не начали таскать оттуда продукты целыми пакетами к себе в комнату, — ровным тоном сказала Юля. — И оставляли пустые упаковки.
— Вранье! Все врешь! — закричала Марья Петровна, и ее лицо побагровело. — Игорь, ты что стоишь? Она на твою мать кричит! На твою сестру! А ты молчишь! Да ты должен был давно поставить ее на место! Мы тебе жизнь отдали, а ты…
— Я пытаюсь, мам! — взорвался Игорь, чувствуя, что контроль над ситуацией ускользает. — Я говорю, а она адвокатов каких-то наняла! Говорит, я выписан!
— Как выписан? Ты же прописан здесь! Ты ее муж! — Марья Петровна уставилась на Юлю с ненавистью. — Ты что, его выписала тайком? Ах ты, гадина…
— Он выписался сам, полгода назад, когда уходил к другой женщине, — четко произнесла Юля, доставая из кармана сложенный листок. — Вот выписка из паспортного стола. Копия. Можете проверить. Он выбрал новую жизнь. А теперь, когда та его выгнала, он решил, что может просто так вернуться. Не может.
Игорь, увидев бумагу, съежился. Катя выхватила листок у Юли и стала жадно его изучать.
— Мам, тут действительно… печать… — пробормотала она, и в ее голосе впервые прозвучала тревога.
Марья Петровна вырвала бумагу у дочери, мельком глянула и швырнула ее на пол.
—Бумажка! Ерунда! Он твой муж по паспорту! Значит, его место здесь! А ты его выгоняешь? Да мы тебя в соцсетях на все лады размажем! Как женоненавистницу! Как живодерку, которая мужа на улицу выкинула! И брата твоего подонка за компанию! Посмотрим, как ты на работу тогда пойдешь, как люди в глаза смотреть будешь!
Угроза висела в воздухе, тяжелая и липкая. Именно на этом они и играли всегда — на публичном позоре, на давлении, на «а что люди скажут».
Юля почувствовала, как ее колени слегка подкашиваются. Но тут ее взгляд упал на Сергея. Он стоял спокойно, и в его глазах она прочитала не страх, а вызов. И это придало ей сил.
Она медленно подняла голову и посмотрела прямо в горящие гневом глаза свекрови.
— Звоните, — тихо сказала она. — Пишите. У меня есть другие бумаги. Квитанции, что я одна платила за всех. Справка о долге по машине на имя Игоря. Фото ущерба. И определение суда о моем праве единолично распоряжаться этой квартирой. Давайте, публикуйте. Я выложу в ответ весь этот архив. Посмотрим, чью репутацию размажут быстрее.
Наступила секундная тишина. Марья Петровна, привыкшая, что Юля сжимается от таких угроз, увидела перед собой другого человека. И это ее ошеломило.
Именно в эту минуту громкого замешательства в подъезде снова раздались шаги. Тяжелые, размеренные, несуетливые. И затем — твердый, вежливый звонок в дверь.
Звонок в дверь прозвучал как гром среди, казалось бы, ясного неба скандала. Он был настолько неожиданным и так не вписывался в хаос взаимных обвинений, что все на мгновение замолчали, застыв в своих позах. Марья Петровна с открытым от гнева ртом, Катя с подобранными для новой язвительной реплики губами, Игорь, замерший в неуверенной позе между матерью и женой, и Юля с Сергеем, обменявшиеся быстрыми, вопросительными взглядами.
Первым пришел в себя Сергей.
—Прошу прощения, — сказал он, и в его голосе прозвучала легкая, почти театральная учтивость. Он направился к двери.
Марья Петровна тут же опомнилась.
—Это кто еще? Ты своих дружков тут расплодил? — шикнула она в сторону Юли. — Совсем дом в проходной двор превратила!
Сергей, не отвечая, посмотрел в глазок. На его лице не отразилось ни удивления, ни беспокойства. Он спокойно повернул ключ и открыл дверь.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти. Высокий, подтянутый, в безупречно сидящем темном пальто и с кожаным портфелем в руке. Его лицо было спокойным, почти невозмутимым, а взгляд — острым и оценивающим. Он сразу же встретился глазами с Сергеем и едва заметно кивнул.
—Добрый вечер. Сергей?
—Андрей Петрович, — кивнул в ответ Сергей, отступая и приглашая войти. — Проходите, пожалуйста.
Адвокат переступил порог, и его присутствие мгновенно изменило атмосферу в прихожей. Он был как холодный поток свежего воздуха, ворвавшийся в удушливую, прокуренную комнату. Он медленно снял перчатки, оглядел собравшихся — взглядом, лишенным осуждения, но полным профессионального интереса.
— Юлия Александровна, — обратился он к хозяйке, и в его голосе прозвучало уважение.
—Андрей Петрович, спасибо, что приехали, — ответила Юля, и ей даже показалось, что голос ее звучит чуть увереннее.
Игорь, наконец, нашел в себе силы пошевелиться.
—А вы кто такой будете? — спросил он, стараясь придать голосу грубость, но получилось лишь обиженно.
— Меня зовут Андрей Петрович Соболев, — представился адвокат, не протягивая руки. — Я представляю интересы Юлии Александровны. А вы, если не ошибаюсь, Игорь Викторович?
— Я ее муж! — выпалил Игорь, как заклинание.
— Да, я в курсе ваших брачных отношений, — кивнул адвокат. Он поставил портфель на тумбочку у зеркала и расстегнул пальто, но не снял его. — Но, как мне известно из документов, вы не проживаете по этому адресу с… — он сделал вид, что припоминает, — …с октября прошлого года. И выписаны отсюда. Это так?
— Я… Я просто уехал по делам! — начал Игорь. — Семейная размолвка! Теперь я вернулся. Это мой дом.
Андрей Петрович мягко покачал головой.
—С точки зрения закона, Игорь Викторович, это не совсем так. Данная квартира является единоличной собственностью Юлии Александровны, полученной по наследству. Ваша регистрация была прекращена вами же. Факт совместного ведения хозяйства в последние полгода отсутствует. Таким образом, вы находитесь в жилом помещении, принадлежащем другому лицу, без его согласия и без законных на то оснований.
Он говорил тихо, четко выговаривая каждое слово, и от этой спокойной юридической констатации у Игоря похолодело внутри.
— Какое согласие? Она моя жена! — уже почти кричал Игорь, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног. — Это наше общее гнездышко!
— Общее гнездышко, — повторил адвокат, и в его глазах мелькнула тень легкой иронии. — Вы интересно определяете общность. Позвольте тогда уточнить. Вы продолжаете нести общие финансовые обязательства? Например, по автомобилю «Фольксваген Поло», который оформлен на вас, но по которому кредитные платежи не вносятся уже несколько месяцев?
Игорь замялся.
—Это… Я решу этот вопрос.
— Вы не решали его полгода, — безжалостно констатировал Андрей Петрович. — А теперь позвольте задать ключевой вопрос. Вы вернулись сюда, Игорь Викторович, потому что осознали ошибку и хотите восстановить семью? Или потому, что ваше нынешнее место проживания — съемная квартира на Ленинском проспекте, которую вы снимали совместно с некоей Татьяной — стало для вас недоступно?
Тишина, воцарившаяся после этого вопроса, была оглушительной. Даже Марья Петровна на секунду притихла, уставившись на сына.
— Что? — выдохнула Катя.
— Я… Мы просто поссорились временно, — пробормотал Игорь, избегая взглядов. — У нее там брат… нервы…
Адвокат открыл портфель и достал несколько листов.
—Согласно информации, которую мне удалось проверить, квартира по адресу Ленинский проспект, дом 42, кв. 17, была сдана вам и гражданке Т.С. Мироновой. Договор аренды был расторгнут в одностороннем порядке арендодателем три дня назад по причине систематической задержки оплаты. И, как я понимаю, гражданка Миронова не выразила желания продолжать совместное проживание, предложив вам решить свои жилищные вопросы самостоятельно.
Он положил листок на тумбочку, рядом с портфелем. Это был простой распечатанный текст, но он лежал там, как обвинительный акт.
Игорь стоял, опустив голову. Вся его напускная бравада, все рычания и претензии испарились, оставив после себя жалкую, обнаженную правду. Он приехал не потому, что любил. Он приполз, потому что его выгнали отовсюду, и это была последняя, как ему казалось, теплая нора.
Марья Петровна, наконец, нашла голос. Но это был уже не визг, а хриплое, растерянное шипение.
—Игорек… Это правда? Она тебя выгнала? Та, стерва?
— Мам, не сейчас… — прошептал Игорь, закрывая лицо ладонями.
— Значит, это правда, — тихо сказала Юля. Она смотрела на этого сгорбленного мужчину, своего мужа, и чувствовала не триумф, а бесконечную, леденящую усталость и жалость. Жалость к нему, к себе, ко всем этим бессмысленно потраченным годам. — Тебе просто некуда было идти. И ты решил, что здесь тебя еще должны ждать с распростертыми объятиями. Потому что я — твоя законная дура, которая все стерпит.
Она обернулась к адвокату.
—Андрей Петрович, что нам делать дальше?
Адвокат сложил руки перед собой.
—У вас есть несколько вариантов, Юлия Александровна. Вы можете потребовать, чтобы Игорь Викторович покинул помещение немедленно. В случае отказа — вызвать наряд полиции для составления протокола о нарушении вашего права на неприкосновенность жилища. Учитывая документально подтвержденные обстоятельства, оснований для его законного пребывания здесь нет. Параллельно мы готовим иск о расторжении брака и взыскании с него половины накопленных за время вашего совместного проживания долгов, которые удастся доказать. В первую очередь — по автомобилю.
Слова «полиция» и «иск» нависли в воздухе тяжелыми гирями. Игорь поднял на Юлю умоляющий взгляд, в котором не осталось ни капли прежнего высокомерия.
—Юль… Не надо полицию… Давай поговорим по-человечески…
Марья Петровна, увидев сына в таком состоянии, снова взвилась, но теперь ее ярость была отчаяна и потому еще опаснее.
—Да как ты смеешь! Он же на коленях перед тобой! Он твой муж! Ты обязана его простить и принять! Иначе ты — не женщина, а исчадие! Мы тебя на всех углах опозорим! К полиции? Да мы сами на тебя в полицию пойдем! За моральный ущерб! За то, что у меня из-за тебя сердце болит!
Андрей Петрович повернулся к ней, и его спокойный голос прозвучал как обличение ледяной водой.
—Марья Петровна, с вашей стороны угрозы клеветой и причинением морального вреда, особенно в присутствии свидетелей и представителя закона, являются не лучшей стратегией. Это может быть расценено как давление на потерпевшую сторону и усугубит положение вашего сына. Я советую вам успокоиться.
Но Марья Петровна уже не слышала советов. Увидев крах всех своих планов и унижение сына, она перешла в тотальное наступление. Ее глаза забегали по комнате, ища новую точку для атаки. И они нашли ее. На столе у зеркала лежал телефон Юли.
Взгляд Марьи Петровны, метавшийся в поисках нового оружия, намертво прилип к блестящему корпусу телефона на тумбочке. В ее помутневших от ярости глазах вспыхнула дикая, почти животная догадка. Все эти скриншоты, фотографии, доказательства — они же были в этом телефоне! Если уничтожить доказательства, стереть — все встанет на свои места. Ее Игорек останется в квартире, а эта стерва и ее брат останутся с пустыми руками.
— Ага! — вырвалось у нее хриплым торжествующим криком. — Доказательства! Вон они где! Все в этой штуке!
Не думая, движимая чистой, необузданной агрессией, она рванулась к тумбочке, толкая на пути Катю. Ее короткие, цепкие пальцы потянулись к телефону.
Это было стремительно. Но Сергей, стоявший ближе всех и наблюдавший за ней с холодной настороженностью, среагировал быстрее. Он не стал кричать или уговаривать. Он просто сделал один длинный шаг и встал между свекровью и тумбой, перекрыв ей путь своей широкой спиной.
— Не советую, Марья Петровна, — произнес он низким, предупреждающим голосом. — Это частная собственность. И ваши действия можно расценить как попытку кражи или уничтожения доказательств.
— Отойди! Это мое! Я все найду! Какая она мать! — вопила Марья Петровна, пытаясь обойти Сергея сбоку. Ее дыхание стало свистящим, лицо налилось густой багровой краской. — Ты что, руки на меня поднимешь? Подними! Подними, я завтра же тебя под суд отдам! Я инвалид!
— Мама, перестань! — закричал Игорь, но его голос потонул в общем хаосе. Он метался на месте, не решаясь ни вмешаться физически, ни успокоить мать.
Катя, подхватив истеричный тон матери, завизжала:
—Рукоприкладство! Мужчина на женщину! Снимаю все на телефон! Пусть все увидят, какие тут бандиты собрались! — Она лихорадочно стала шарить в своей сумке, доставая собственный смартфон.
Андрей Петрович, остававшийся до этого момента спокойным наблюдателем, сделал резкий шаг вперед. Его профессиональная невозмутимость дала трещину, уступив место твердой, властной интонации.
—Прекратите немедленно! Марья Петровна, отойдите от вещей Юлии Александровны. Катерина, прекратите съемку без согласия присутствующих. Вы нарушаете не только нормы приличия, но и закон.
Но его слова уже не могли проникнуть в воспаленное сознание женщин. Марья Петровна, не в силах сдвинуть Сергея, обернулась к Юле, и из ее уст полился новый поток грязи и угроз.
—Ты думаешь, адвокат и братец тебя спасут? Нет, сучка! Я тебя похороню! У меня знакомые есть! В милиции! В прокуратуре! Я тебя в психушку упрятать могу! Свидетели есть! — она ткнула пальцем в Катю и Игоря. — Все подтвердят, что ты невменяемая! Мужа из дома выгнала, свекровь довела до инфаркта! Лечись, дура!
Катя, наведя камеру на Юлю, подхватила:
—Да, да! У мамы давление за двести! Если что — ты виновата! Убийца!
Именно в этот момент, когда словесная брань достигла своего пика, перейдя в откровенную угрозу ложным доносом и использованием связей, в Юле что-то окончательно перегорело и встало на место. Страх, который подкатывал к горлу от этих безумных криков, вдруг испарился. Его место заняла холодная, ясная, всепоглощающая решимость. Она устала. Устала бояться, устала оправдываться, устала от этого цирка.
Она не крикнула. Она сказала. Ее голос, тихий поначалу, перекрыл все визги, потому что в нем не было истерики. В нем была сталь.
—Хватит.
Все на секунду замолчали, даже Марья Петровна, пораженная не тоном, а внезапной переменой в лице невестки.
Юля медленно обвела взглядом их всех: искаженное злобой лицо свекрови, хищное — Кати, потерянное — Игоря. Она задержала взгляд на Андрее Петровиче и на брате, почерпнув в их солидности и силе последнюю уверенность.
—Я даю вам последний шанс, — произнесла она четко, разделяя слова. — Вы — все трое, — ее взгляд скользнул по Игорю, Марье Петровне и Кате, — уходите сейчас. Тихо и спокойно. Мы решим все вопросы завтра. Через суд. Цивилизованно. Развод, долги, компенсация за ущерб. По закону.
Она сделала глубокий вдох.
—Или. Я беру телефон, набираю номер 102 и вызываю полицию. Прямо сейчас. Я заявляю о незаконном проникновении в мое жилище, — она посмотрела на Игоря, — о нарушении моей неприкосновенности, — взгляд перешел на тыкавшую в нее пальцем свекровь, — и о попытке уничтожения имущества и давления на свидетеля. У меня есть представитель, — она кивнула на адвоката, — который все это подтвердит и оформит. Вы хотите провести ночь в отделении, Марья Петровна? Или ты, Игорь? Пока мы будем собирать справки для суда о моей «невменяемости»?
В комнате повисла мертвая тишина. Ультиматум был произнесен. Обе альтернативы были ясны как день. Пощечина, которой никто не ожидал.
Марья Петровна первая попыталась сломать эту новую, незнакомую Юлю. Она фыркнула, но фырканье вышло слабым.
—Блефуешь. Не посмеешь.
Юля не ответила. Она просто протянула руку к тумбочке, где лежал ее телефон. Движение было медленным, несуетливым и оттого невероятно убедительным. Ее пальцы коснулись прохладного стекла экрана.
И в этот момент дрогнул Игорь. Перспектива полиции, протоколов, огласки на работе, которая и так висела на волоске после провала с «бизнесом», оказалась для него реальнее материнских истерик.
—Мама, хватит! — крикнул он, и в его голосе прозвучал настоящий, животный страх. — Она позвонит! У нее адвокат! Нас реально заберут!
— Трус! — зашипела на него Катя, но камеру она опустила. Идея «снимать для соцсетей» в присутствии полиции и адвоката уже не казалась такой привлекательной.
Марья Петровна оглядела своих детей: дочь, в чьих глазах читалась внезапная растерянность, и сына, смотрящего на нее с мольбой и ужасом. Она увидела в них слабину. И впервые за весь вечер почувствовала не всесилие, а беспомощность. Эта стерва действительно готова была довести все до конца. С холодными глазами и телефоном в руке.
— Хоро-шо-о… — протянула она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто выпиливалось из гранита. — Хорошо, Юленька. Ты победила. Сегодня. Но это не конец. Это только начало. Ты еще узнаешь, что значит перечить семье. Узнаешь.
Она повернулась, чтобы идти к выходу, демонстративно высоко подняв голову. Но походка ее была уже не уверенной, а какой-то раскачивающейся, сломанной. Катя, бросив на всех последний злобный взгляд, потянулась за ней.
Игорь остался стоять посередине комнаты, глядя то на уходящих родных, то на жену с телефоном в руке. На его лице боролись стыд, страх и остатки тупой надежды.
—Юль… а я?..
— Ты — с ними, — безжалостно отрезала Юля. — Или я звоню.
Он опустил голову и, не сказав больше ни слова, поплелся к выходу, к своим чемоданам, которые так и не успели распаковать.
Дверь прихожей захлопнулась за ними с глухим, окончательным стуком.
В квартире воцарилась тишина. Глубокая, звенящая, послешквормовая. Юля опустила руку с телефоном. Она вся дрожала, как в лихорадке. Андрей Петрович вздохнул и первым нарушил молчание.
—Вы правильно поступили, Юлия Александровна. Решительно и в полном соответствии с законом. Завтра мы подготовим официальные уведомления.
Сергей подошел к сестре и молча положил руку ей на плечо. Она кивнула, не в силах говорить. Казалось, самый страшный кошмар позади.
И именно в эту секунду наивысшего, еще хрупкого облегчения, с лестничной площадки за дверью донесся новый звук. Не крик, не ругань. А громкий, на всю парадную, истошный, рыдающий женский голос Марьи Петровны, обращенный явно не к ним, а к соседям:
—Помогите! Люди добрые! Меня, старуху, выгнали! На улицу! В чем была! Дочку мою избили! Ох, сердце... умираю!
Истеричный вопль, прорвавшийся сквозь дверь, был как ледяной укол. Миг облегчения, длившийся несколько секунд, рассыпался в прах. Юля вздрогнула, ее пальцы судорожно сжали телефон. В глазах Сергея мелькнуло яростное понимание: они не ушли тихо. Они начали войну на поражение, прямо здесь, на лестничной клетке, рассчитывая на публику.
— Ох, люди добрые! Помогите! Убивают! — голос Марьи Петровны, искусно дрожащий и громкий, не стихал. — Выгнали на мороз! Без пальто! Дочку мою избили, смотрите, у нее синяк! Ой, батюшки, сердце... сейчас разорвется...
— Мама, мамочка, держись! — тут же подхватила Катя, мастерски переходя на всхлипы. — Вызовите скорую! И полицию! Нас тут чуть не убили!
Андрей Петрович первым пришел в себя. Его лицо стало жестким.
—Превосходно. Переход к стадии публичной клеветы и имитации причинения вреда здоровью. Юлия Александровна, теперь вызов полиции — не право, а необходимость. И сделать это должны именно вы, как потерпевшая сторона от их противоправных действий.
Юля кивнула, чувствуя, как дрожь в руках сменяется холодной решимостью. Она разблокировала телефон. Цифры 1-0-2 казались сейчас самыми важными в ее жизни. Она набрала их, поднесла аппарат к уху.
За дверью между тем разворачивалось представление. Послышались другие голоса — встревоженные, любопытные. Соседи. Старая, парадная с двумя квартирами на площадке была идеальной сценой.
— Марья Петровна? Что случилось? — послышался озабоченный голос соседки сверху, Анны Сергеевны.
—Аннушка, родная! — завопила свекровь, мгновенно узнав голос. — Эта... эта Юлька, моя невестка, с братом своим бандитским... Они нас вышвырнули! Мужа моего покойного не уважают, меня, старуху, по морозу гонят! Игорька моего, сыночка, чуть по лицу не били! Глянь, как я дрожу!
В трубке у Юли щелкнуло, и раздался спокойный, диспетчерский голос.
—Служба «102», слушаю вас.
— Здравствуйте, — сказала Юля, максимально собравшись. Ее голос звучал четко, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Мне нужна полиция. Мой адрес: улица Гагарина, дом 10, квартира 14. В мою квартиру незаконно проник бывший член семьи, выписанный из нее, а также его родственники, которые ранее здесь проживали, но были выдворены. Они отказываются уходить, угрожают, создают публичный скандал на лестничной площадке, клевещут и пытаются спровоцировать конфликт. У меня есть адвокат и свидетель.
— Вы ранены? Есть угроза вашей жизни или имуществу прямо сейчас? — уточнил диспетчер.
—Прямой физической угрозы в эту секунду нет, они за дверью, — ответила Юля. — Но есть угроза моей репутации, попытки вломиться обратно и истерика с симуляцией приступа. Я опасаюсь дальнейшей эскалации.
— Экипаж будет направлен. Оставайтесь в квартире, не открывайте дверь до приезда полиции, если не чувствуете прямой угрозы.
Юля положила трубку.
—Едут.
Сергей подошел к двери и приложил глаз к глазку.
—Полный аншлаг, — мрачно доложил он. — Наша сверху, Анна Сергеевна, уже в халате и тапочках. Снизу мужик вышел, дядя Коля, смотрит хмуро. И Катька напоказ платок к виску прижимает, будто ее ударили.
— Идеальный фон для их спектакля, — заметил Андрей Петрович. Он достал из портфеля диктофон, нажал кнопку записи и положил его обратно, оставив крышку приоткрытой. — Пусть записывает. Любые переговоры через дверь.
Шум за дверью нарастал. К голосам Марьи Петровны и Анны Сергеевны добавился басок дяди Коли:
—Да что ж такое-то... Скандалы, крики... Люди отдыхать хотели. Молодые, стыдно должно быть!
— Вот, вот, уважаемый человек говорит! — тут же подхватила свекровь. — Стыдно! А она там, за дверью-то, с любовником сидит! Братец, он не братец, я вам скажу! Мы все видели!
Юля схватилась за спинку стула. Грязь лилась рекой, и она была бессильна ее остановить, пока дверь закрыта. Эта беспомощность была хуже открытой ругани.
И тут раздался новый голос. Тонкий, старческий, но очень ясный. Это была бабушка Зинаида Павловна с первой квартиры, которую все уважали за прямоту и которую не обманешь показной истерикой.
—Марья, перестань орать-то. Мешаешь людям. И про «любовников» — это ты зря. Серёгу этого с пелёнок знаю, он к Юле всегда как брат родной. А ты с дочкой два года тут как у Христа за пазухой жила, и все на Юлю покрикивали. Нехорошо, Марья. Не по-божески.
Эта неожиданная, трезвая реплика немного охладила пыл своры. Марья Петровна захлебнулась на секунду.
—Зинаида Павловна, да вы не в курсе! Она же...
—Все я в курсе, — сухо перебила старушка. — Стены-то не глухие. И кто кому жизни не давал, я слышала.
В этот момент с лестницы донеслись тяжелые, быстрые шаги и деловитый голос:
—Разойдитесь, пожалуйста, не толпитесь. Что здесь происходит?
Приехала полиция.
Через глазок Сергей увидел двух рослых мужчин в форме. Они спокойно, но твердо раздвинули небольшое скопление людей на площадке.
—Кто вызывал? И кто может объяснить ситуацию?
— Я! Я вызывала! — тут же завопила Марья Петровна, падая, в прямом смысле слова, на руки одному из полицейских. — Офицер, защитите! Меня выгнали, избили! Мою дочь! Сын мой там в заложниках!
Полицейский ловко поддержал ее, не давая упасть, но его лицо оставалось невозмутимым.
—Успокойтесь, гражданка. Говорите по существу. Кто выгнал? Из какой квартиры?
—Из этой! — она показала на дверь Юлиной квартиры. — Оттуда!
Второй полицейский подошел к двери и постучал.
—Полиция. Откройте, пожалуйста.
Сергей отступил от глазка, взглянув на Юлю и адвоката. Андрей Петрович кивнул. Юля глубоко вдохнула и повернула ключ.
Когда дверь открылась, взору полицейских предстала совсем иная картина, чем та, которую рисовали снаружи. В чистой (относительно, после уборки), освещенной прихожей стояли три человека: бледная, но собранная молодая женщина, высокий мужчина и другой, с портфелем, в строгом пальто, с видом профессионала. Никаких следов борьбы, никаких «любовников в страстном уборе». Лицо женщины было усталым, но не агрессивным.
— Здравствуйте, — сказал Андрей Петрович, делая шаг вперед и показывая удостоверение. — Соболев, адвокат. Представляю интересы хозяйки квартиры, Юлии Александровны. Это она обращалась.
Первый полицейский, все еще поддерживая Марью Петровну, которая теперь лишь тихо постанывала, оценивающе оглядел всех.
—Так. Объясните, что происходит.
Андрей Петрович четко и без эмоций изложил факты: единоличная собственность, выписка мужа полгода назад, его сегодняшнее незаконное проникновение, приезд родственников, отказ покинуть помещение, угрозы, попытка забрать телефон, а теперь — организация публичного скандала с клеветой и симуляцией.
— У меня есть при себе копии документов, подтверждающих право собственности и факт снятия с регистрационного учета Игоря Викторовича, — закончил адвокат.
— Врёт он все! — выкрикнула Катя, пытаясь втиснуться в проем двери. — Он ее адвокат, он купленный! Они сговорились!
— Гражданка, помолчите, — строго сказал второй полицейский, блокируя ей путь. Он обратился к Игорю, который стоял в стороне, прижавшись к стене, с чемоданами у ног. — Вы — Игорь Викторович? Проживаете здесь?
Игорь, пойманный на месте преступления взглядом человека в форме, замялся.
—Я... я тут прописан...
—Но не проживаете? И выписались? — уточнил полицейский, глядя на бумаги, которые ему уже передал адвокат.
— Ну, да... но я вернулся... — пробормотал Игорь.
— Без согласия собственника и без законных оснований, — резюмировал полицейский. Он повернулся к своей напарнице, все еще державшей Марью Петровну. — Оснований для его нахождения здесь нет. Гражданки же организовали нарушение общественного порядка, мелкое хулиганство с клеветой. — Он обратился к соседям. — Кто-нибудь видел, чтобы этих женщин или мужчину били?
Анна Сергеевна заерзала.
—Нет, не видела... Они вышли и начали кричать...
—А синяки? — спросил полицейский у Кати.
Та молча отдернула платок от совершенно чистого виска.
Бабушка Зинаида Павловна покачала головой.
—Марья, опозорилась. Иди-ка домой, холодно ведь.
Лицо Марьи Петровны стало серым. Ее спектакль провалился при полном аншлаге и с официальными лицами в главной роли. Весь ее напускной пафос, все «связи» и угрозы испарились перед спокойной силой протокола.
— На первый раз ограничимся разъяснением, — сказал старший из полицейских, обращаясь к Марье Петровне, Кате и Игорю. — Вы не имеете права находиться здесь против воли хозяйки. Повторное нарушение повлечет составление административного протокола. Собирайте вещи и проходите. Не создавайте шум.
Публичный позор был абсолютным. Под тихим, осуждающим бормотанием соседей и твердым взглядом полицейских, троица начала свое унизительное шествие вниз по лестнице. Марья Петровна уже не кричала, она шла, опустив голову, закутанная в свой платок. Катя, красная от злости и стыда, шаркала за ней. Игорь волок чемоданы, ударяя их о каждую ступеньку, не смея поднять глаз.
Дверь в квартиру Юли закрылась, на этот раз навсегда отсекая этот шум, эту ненависть, этот двухлетний кошмар. За тонким деревянным щитом была слышна лишь сходящая на нет возня и, наконец, тишина.
Юля обернулась к полицейским.
—Спасибо вам.
— Работа такая, — пожал плечами старший. — Документы в порядке, объяснения ясные. Если снова будут беспокоить — звоните сразу. Всего доброго.
Они ушли. Андрей Петрович выключил диктофон.
—Экземпляр записи я приложу к делу. Теперь у вас есть и свидетели-соседи, и протокол потенциального вызова. Это очень сильная позиция.
Сергей молча подошел к окну в гостиной, отодвинул штору и посмотрел вниз. Через минуту он сказал:
—Уехали. На такси. Все трое.
Юля вдруг почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Она медленно опустилась на стул в прихожей, тот самый, на котором сидел Игорь. И закрыла лицо руками. Теперь это были не слезы страха или гнева. Это были слезы колоссальной, всепоглощающей усталости. Но сквозь пальцы, на мокрых от слез щеках, дрогнули уголки губ. Не улыбка победителя. А слабое, едва уловимое выражение освобождения.
Щелчок замка за спиной полицейских был не просто звуком закрывающейся двери. Это был рубеж. Граница между прошлым, которое только что волокло за собой чемоданы вниз по лестнице, и настоящим, которое, наконец, наступило.
Тишина, воцарившаяся в квартире, была иной. Она не была пустой или зловещей. Она была плотной, тяжелой, как воздух после грозы, но дышать ею стало возможно. Юля сидела на стуле, не двигаясь, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая все это время, медленно растекается по телу, выходя через кончики пальцев и сбитое дыхание.
Андрей Петрович первым нарушил молчание, но его голос теперь звучал не как оружие в бою, а как спокойный инструмент мастера после завершения сложной работы.
—Основное позади, Юлия Александровна. Самый тяжелый этап. Теперь процедурные моменты. Я подготовлю официальные уведомления для Игоря Викторовича о расторжении брака и взыскании задолженности по кредиту. На основании сегодняшнего инцидента мы можем также подать иск о компенсации морального вреда, но это на ваше усмотрение.
Юля кивнула, с трудом поднимая голову. Ее лицо было бледным, под глазами — синие тени усталости.
—Спасибо, Андрей Петрович. Давайте пока… только по машине. Я хочу просто продать ее, закрыть этот кредит и забыть. Чтобы ничего не связывало.
— Разумно, — согласился адвокат, делая пометку в блокноте. — Я помогу составить все необходимые документы для банка и покупателя. Что касается развода, при таком поведении и фактическом распаде семьи более полугода, суд удовлетворит иск без проблем. Особенно с учетом сегодняшнего протокола.
Сергей, стоявший у окна, обернулся.
—Я завтра с утра приду с новыми замками. Цилиндры поменяем. И глазок на видео-модель. Чтобы даже тени их тут не осталось.
— Да, — тихо сказала Юля. — Замки… это важно.
Она поднялась с трудом, опираясь на спинку стула, и медленно прошла в гостиную. Ее взгляд скользнул по заляпанному столу, по стопке коробок с вещами Игоря у двери, по свежезакрашенному прямоугольнику на обоях. Бардак. Разруха. Но теперь это была ЕЕ разруха. И убирать ее предстояло только ей. От этой мысли не было отчаяния, была лишь громадная, всепоглощающая усталость.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал Андрей Петрович, надевая перчатки. — Вам сейчас нужен покой. Все контакты у вас есть. Сергей, вы останетесь?
— Конечно, — кивнул брат. — Я тут сегодня ночую. На диване. На всякий случай.
Адвокат попрощался и вышел. Когда дверь снова закрылась, Сергей подошел к сестре, которая стояла посреди комнаты, бесцельно глядя перед собой.
—Юль, давай чаю. Или просто сядь. Ты как будто в бетонном растворе простояла.
Она позволила ему подвести себя к дивану и усадить. Села, уставившись на свои руки.
—Знаешь, что самое странное? — прошептала она. — Мне не радостно. И не горько. Пусто. Просто… огромная пустота. Как после тяжелой болезни.
— Это нормально, — сказал Сергей, присаживаясь рядом. — Два года адреналина, страха, напряжения. Организм отключает эмоции, чтобы не сгореть. Давай не будем сейчас ничего решать. Просто посидим.
Он встал, пошел на кухню. Послышался звук льющейся из крана воды, стук чайника. Юля закрыла глаза. В тишине она начала слышать другие звуки. Тихое гудение холодильника. Скрип паркета под ее собственным весом. За стеной — приглушенные голоса из телевизора у соседей. Обычная, мирная жизнь, от которой она была отрезана все это время.
Через десять минут Сергей вернулся с двумя кружками крепкого, сладкого чая. Он протянул одну ей.
—Пей. Глюкоза.
Она взяла кружку, обожгла губы, сделала маленький глоток. Горячая сладость разлилась внутри, отогревая что-то заледеневшее.
—Сереж… а что, если они… не отстанут? Мать его. Она же сказала — это только начало.
— Пусть пробуют, — спокойно сказал брат. — У нас есть адвокат. Есть полицейский протокол о нарушении порядка. Есть свидетели-соседи, которые сегодня увидели их во всей красе. Бабушка Зинаида тебя поддержала. Это дорогого стоит в таких домах. Слова этой бабушки весомее любой сплетни. Они опозорились публично, Юля. Они теперь знают, что ты не сломаешься. Их главное оружие — наглость и крик — не сработало. Дальше — только суды. А там у них нет ни одной бумаги в пользу. Только долги.
Его слова, логичные и обстоятельные, как кирпичи, начали медленно выстраивать вокруг нее стену безопасности. Она сделала еще глоток.
—А машину… я правда продам. И вычеркну его из жизни. Навсегда.
— И вычеркнешь, — уверенно сказал Сергей. — День за днем. Сначала — вынести этот хлам, — он кивнул на коробки. — Потом — отмыть квартиру до блеска. Потом — сделать ремонт. Перекрасить стены в свой цвет. Купить новые шторы. Не его темно-синие, не их аляповатые, а свои. Свои.
Он говорил о простых, бытовых вещах, и в них была целительная сила. Не глобальные планы на счастье, а маленькие, понятные шаги: вымыть пол, поклеить обои, купить штору.
Они допили чай в тишине. Потом Сергей, не спрашивая, начал убирать. Не с энтузиазмом, а методично. Сначала вынес на лестничную площадку те самые коробки с вещами Игоря, чтобы утром отнести их к мусорным контейнерам. Потом принялся собирать разбросанные по полу вещи Кати и Марьи Петровны, которые те забыли в спешке: заколку, тюбик крема, пачку сигарет. Все это полетело в мусорный пакет.
Юля смотрела на него, и постепенно оцепенение начало отступать. Она встала, подошла к раковине, взяла губку и средство для мытья посуды. Первая тарелка, отмытая от засохшего жира, стала ее личной маленькой победой. Вторая — еще одной. Они молча, бок о бок, начали отвоевывать пространство сантиметр за сантиметром.
Час спустя кухонный стол был чист, посуда вымыта и убрана, а пол подметен. Бардак не был побежден, но был оттеснен, поставлен в рамки. Наступило перемирие с хаосом.
— На сегодня хватит, — сказал Сергей, снимая резиновые перчатки. — Завтра продолжим. А сейчас — спать.
Он устроился на диване в гостиной, на том самом, где так вызывающе лежала его куртка несколько часов назад. Юля прошла в свою, наконец-то СВОЮ комнату. Она была опустошена, матрас лежал на полу, комод задвинут в угол. Но здесь не пахло чужими духами, не валялись чужие вещи. Она села на матрас, обняла колени и долго сидела так в темноте, прислушиваясь к тишине.
Утром, еще до рассвета, ее разбудил стук молотка. Она вышла в прихожую. Сергей, уже одетый, с помощью приехавшего знакомого мастера менял цилиндр в замке входной двери. Старый, знакомый, в царапинах от множества ключей, вынули и отложили в сторону. Вставили новый, блестящий, с сложной перфорацией.
— Вот, — Сергей протянул ей три ключа, теплые от его руки. — Только твои. Больше ни у кого таких нет. И быть не может.
Она взяла ключи. Они были неожиданно тяжелыми в ладони. Она подошла к двери, вставила один из них в скважину, повернула. Щелчок прозвучал иначе — глубже, тверже, увереннее. Как будто не просто закрывалась дверь, а вставал на место последний недостающий элемент в конструкции ее новой жизни.
Она вынула ключ, сжала его в кулаке, ощущая металлические грани, впивающиеся в ладонь.
—Да, — сказала она сама себе, глядя на новую, незнакомую скважину. — Теперь — так.