Париж, ноябрь 1939 года...
Зинаида Николаевна лежала в своей маленькой комнате, которую она с улыбкой называла «келейкой», и смотрела на потолок. Простой белый потолок. Ни лепнины, ни золоченых розеток или фресок итальянских мастеров... Странно, но эта пустота успокаивала. Жизнь словно перестала притворяться чем-то иным, чем была на самом деле.
Ей было семьдесят восемь лет, и она устала.
Не от болезни, хотя гайморит мучил её уже две недели, и сердце, когда-то пылкое, страстное, билось всё слабее. Нет, она устала от памяти. От того, что прошлое то и дело являлось незваным гостем, усаживалось рядом на кровать и разглядывало её постаревшими глазами.
Зинаида вдруг услышала голос Феликса, её единственного оставшегося сына. Он говорил с кем-то за дверью. Тихо, стараясь не шуметь. Она узнала бы этот голос из тысячи: низкий, мягкий, с особой интонацией, выдававшей в нём человека, прожившего слишком много. Губителя Распутина, изгнанника, её мальчика, который когда-то танцевал по мраморным залам дворца на Мойке в экстравагантных театральных нарядах, дразня гостей и сводя с ума аристократок...
«Матушка стала словно больной ребёнок, от которого скрывают неприятности», - эти слова она случайно подслушала вчера.
Феликс говорил с Ириной, своей женой, племянницей последнего царя. Наверное, он прав. Она действительно стала ребёнком, только очень старым, не желающим больше знать о происходящем в мире.
Мир сошёл с ума давным-давно, ещё той ночью семнадцатого декабря 1916 года, когда Феликс вернулся домой бледный, с дрожащими руками, и прошептал:
«Сделано, маман. Россия свободна от чудовища».
Она тогда поверила. Господи, как же она хотела верить! Что смерть Распутина спасёт империю, что всё ещё можно исправить, что императрица Александра Фёдоровна очнётся от своего морока... Но прошло всего два месяца, и трон рухнул. А через год расстреляли всю царскую семью вместе с маленькими детьми, с цесаревичем Алексеем, которого Зинаида помнила младенцем...
Нет. Об этом лучше не думать.
Зинаида повернула голову и посмотрела на стоявшую у кровати Пелагею - верную Пелагею, которая была с ней со дня её замужества, в 1882 году. Пятьдесят семь лет вместе, это дольше, чем с покойным мужем.
Пелагея сидела на стуле, держа в морщинистых руках чётки, и беззвучно шевелила губами. Молилась, конечно. Пелагея всегда молилась - за барыню, за Россию, за упокой... Столько имён в этом бесконечном поминальном списке.
«Как же можно к Богу без покрытой головы?» - сказала вчера Пелагея, и они принесли платок.
Зинаида Николаевна улыбнулась, вспомнив это. Всю жизнь она носила только изысканные шляпы - с перьями, с вуалью, от лучших парижских модисток. Шляпы, вызывавшие зависть даже у великой княгини Елизаветы Фёдоровны, первой красавицы императорского двора... А теперь в гроб ляжет с платком, как простая крестьянка.
А разве она не стала простой? Всё, что делало её княгиней Юсуповой, эти дворцы и миллионы, остались там, в России. Большевики разграбили юсуповские дворцы, продали на аукционах коллекцию картин и бриллианты её бабушки, графини де Шово, в которых Зинаида когда-то сияла на балах и которые при дворе прозвали «Сиянием»...
«Сияние». Как давно её так не называли.
Зинаида закрыла глаза, и прошлое снова уселось у постели, нахальное и неотступное.
Петербург, 1882 год...
Она стоит перед зеркалом в день своей свадьбы. Двадцать один год, вся жизнь впереди, единственная наследница несметных богатств рода Юсуповых. К ней сватались болгарские принцы, европейские герцоги, представители знатнейших фамилий России... А она выбрала Феликса Сумарокова-Эльстона, красивого гвардейского офицера без огромного состояния и без выдающегося ума.
Все недоумевали. Граф Игнатьев потом говорил:
«Каким-то друзьям удалось убедить этого недалёкого, но богатого кавалергарда жениться на Юсуповой».
Как будто это он, Феликс, оказал ей одолжение!
Но Зинаида любила его. Любила за красивые глаза, за тихий голос, за то, что он был честен и не притворялся умнее, чем был.
«Он прежде всего солдат и не любил интеллектуальные круги, где нравилось бывать его жене», - напишет потом их сын.
Да, это правда. Она из любви к мужу пожертвовала своими «личными вкусами» и перестала так часто бывать в салонах, где говорили о Серове и Врубеле, о новой постановке «Бориса Годунова», о стихах молодого Блока...
Зато брак оказался счастливым. Сорок шесть лет вместе, пока смерть не разлучила их в 1928 году. Феликс умер в Риме, в стеснённой квартирке, так не похожей на их роскошные дворцы... Зинаида помнила, как сидела у его постели и думала:
«Вот и всё. Теперь я совсем одна».
Нет, не одна. Был ещё младший Феликс. И внучка Ирина, названная в честь матери, великой княжны. Милая девочка с золотистыми волосами, которая иногда приходила к бабушке и рассказывала о школе, о Париже, который становился для неё родным городом... А Зинаида слушала и думала:
«Хорошо. Пусть у неё будет родина. У меня её больше нет».
Зинаида вдруг вспомнила Архангельское. Жаркое июньское утро, она идёт по аллее, и садовник кланяется ей, снимая шляпу. Солнце пробивается сквозь листву лип, где-то вдалеке смеются дети - её дети, Николенька и маленький Феликс...
Дворец, белый, величественный, стоит на холме, и от него невозможно отвести взгляд. Её дед, князь Николай Борисович, собрал там коллекцию картин, скульптур, редких книг - одну из лучших в России. Она помнила, как отец говорил:
«Всё это когда-нибудь будет твоим, Зизи. И ты должна сохранить это для России, для будущих поколений...»
Она сохранила. Вернее, попыталась. В 1900 году они с мужем составили завещание:
«В случае внезапного прекращения рода нашего всё наше имущество, коллекции, драгоценности завещаем государству... для удовлетворения эстетических и научных потребностей Отечества».
Только Отечества больше не стало. Вместо него теперь Советская Россия, распродавшая юсуповские сокровища на западных аукционах. Архангельское превратили в музей, потом в дом отдыха для партийных работников... Зинаида слышала об этом краем уха и старалась поскорее забыть. Что толку помнить?
А был ещё дворец на Мойке в Петербурге - её любимый дом, где прошла вся её замужняя жизнь. Золочёные залы, мраморные лестницы, домашний театр, картинная галерея... Именно там Валентин Серов писал её портрет, восемьдесят сеансов, и она терпеливо позировала, часами стояла неподвижно, пока художник бормотал:
«Славная княгиня... в ней есть что-то тонкое, хорошее».
Портрет не понравился критикам. Грабарь называл композицию слабой, Терновец считал, что поза вымученная. Но Зинаиде было всё равно. Серов видел не ту ослепительную красавицу, которой все восхищались, а настоящую женщину. Усталую, немного грустную, на плечах которой лежало бремя несметного богатства и древнего рода.
«Чем больше дано вам, тем более вы должны другим», — говорила она сыновьям.
И жила по этому правилу. Школы, больницы, приюты, храмы - всё это она строила на свои деньги. Во время Русско-японской войны организовала санитарный поезд, сама ездила перевязывать раненых.
Помнится, императрица Александра Фёдоровна удивлялась: «Зинаида, ну зачем вам это? У вас ведь прислуга есть...» А Зинаида только улыбалась. Не понять царице, выросшей в немецкой чопорности, что значит русское слово «милосердие».
Хотя... в последние годы они поссорились. Из-за Распутина, этого мужика-проходимца, которого императрица считала святым.
«Он единственный, кто может вылечить Алексея!» — твердила Александра Фёдоровна.
А Зинаида видела, как распутинская камарилья разрушает престиж монархии, как столица полна слухами о том, что «старец» управляет Россией через истеричную царицу... И когда Феликс сказал, что собирается убить Распутина, она не остановила сына. Не остановила, и это тенью легло на всю её оставшуюся жизнь.
Революция пришла внезапно, как снег в июле. Февраль семнадцатого. Отречение императора. Потом наступил октябрь, большевики, красный террор... Юсуповы уехали в Крым, в своё имение Кореиз. Жили там больше года, надеясь, что безумие пройдёт, что всё вернётся на круги своя. Но безумие только разрасталось, пожирая страну.
13 апреля 1919 года английский миноносец «Мальборо» прислали за вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной. Мать расстрелянного царя эвакуировали по приказу её племянника, короля Георга V. Юсуповым тоже разрешили подняться на борт. Зинаида помнила, как стояла на палубе и смотрела, как крымский берег уходит вдаль. Белые дома, кипарисы, горы...
«Прощай, Россия», — прошептала она.
И поняла, что не увидит родину больше никогда.
Сначала был сырой Лондон - чужой, с вечными туманами. Потом Рим. Они сняли там квартиру на последние вырученные от продажи драгоценностей деньги. Перед войной Юсуповы, из чувства патриотизма, перевели все свои капиталы из заграничных банков на родину. И теперь в эмиграции оказались почти без средств.
Зинаиду это, однако, мало волновало. Она давно поняла, что счастье не измеряется миллионами.
Она продолжала помогать людям. Вместе с Феликсом они открыли дом мод «Ирфе» (по первым буквам имён Ирины и Феликса), который добился значительного успеха и просуществовал до 1931 года.
Зинаида создала бюро по поиску работы для русских эмигрантов, бесплатную столовую, белошвейную мастерскую... Журналист Шостаковский писал потом:
«Самая умная и толковая оказалась старуха Юсупова. Не поминала прошлого. Старалась облегчить другим выход на новую дорогу, дать возможность заработать себе кусок хлеба».
Старуха Юсупова. Да, она стала старухой. «Сияние» погасло, как гаснут свечи, когда бал закончен и гости разъехались.
После смерти мужа, в 1929 году, Зинаида переехала в Париж, к сыну и невестке. Они сняли для неё маленькую, скромную комнату, почти монашескую. Вместо дворцов с золочёными потолками и любимого Архангельского, вместо всего того великолепия, в котором она родилась и прожила большую часть жизни...
«Моя келейка», - называла она эту комнату.
И правда полюбила её. Здесь не было ничего лишнего, только кровать, стул, небольшой столик. На стене висела маленькая икона Божьей Матери. И вдруг Зинаида поняла, что впервые в жизни ей не нужно притворяться. Не нужно быть «Сиянием», первой красавицей Петербурга, щедрой благотворительницей, безупречной княгиней Юсуповой... Можно просто быть старой женщиной, у которой отняли родину, но не отняли память.
К ней приходили старые петербургские подруги - такие же изгнанницы, потерявшие всё. Они сидели в тесной комнатке, пили чай и вспоминали. Балы в Зимнем дворце, Мариинский театр, летние дачи в Павловске... Иногда плакали украдкой, в платочек. Зинаида не плакала. У неё больше не было слёз, они все выплаканы в ту страшную ночь 1908 года, когда привезли весть о гибели старшего сына.
Николенька. Её первенец, её гордость. Двадцать пять лет, и вся жизнь впереди. Он был блестящим юношей - выпускник юридического факультета Петербургского университета, красавец, любимец женщин... Влюбился в замужнюю графиню Марину Гейден, собирался бежать с ней. Родители были против, девушка пользовалась дурной славой. Но молодые не послушались. Муж графини вызвал Николая на дуэль... и убил его.
Когда Зинаиде сообщили, она упала без чувств. Очнулась только через сутки, и увидела лицо мужа, заплаканное, постаревшее на десять лет.
«Он мёртв, Зизи. Наш мальчик мёртв».
У неё начались нервные припадки. Месяцами она не вставала с постели, смотрела в потолок и повторяла одно и то же:
«За что? За что нам это?»
Говорили, что это родовое проклятие Юсуповых. Древнее, тянувшееся с тех времён, когда их предки приняли православие и были прокляты своими сородичами:
«Только один наследник в каждом поколении переживёт двадцать шесть лет!»
И правда, из четырёх сыновей Зинаиды выжили только двое, Николай и Феликс. А Николай погиб ровно в двадцать шесть... Младший Феликс преодолел этот рубеж, но какой ценой? Убийство, изгнание, вечная тоска по потерянной России...
Зинаида открыла глаза. В комнате стемнело, и за окном уже опускались ноябрьские парижские сумерки. Пелагея зажгла свечу - электричество в доме престарелых экономили. Слабый огонёк дрогнул, отбрасывая тени на стены.
«Матушка, - тихо позвал Феликс, войдя в комнату. - Как вы себя чувствуете?»
Она посмотрела на сына, он уже не молод, ему пятьдесят два. Половина жизни в изгнании. Бывший князь, убийца, изгнанник, владелец неудачного дома мод... Но для неё он всё тот же мальчик, который когда-то танцевал в её дворце, наряженный в её экстравагантные костюмы, смеша гостей и шокируя добропорядочных матрон.
«Хорошо, - прошептала она. - Всё хорошо, милый».
Он взял её руку и поцеловал. Зинаида улыбнулась. Нет, не всё потеряно. Пока жив её сын, пока живёт маленькая Ирина, род Юсуповых не прервался. Пусть они больше не князья, пусть у них нет дворцов и миллионов... Но у них есть память. И имя, которое невозможно отнять.
За окном зажглись огни Парижа - чужого города, ставшего последним приютом для тысяч русских изгнанников. Где-то там, в России, наступала ночь над Архангельским, над дворцом на Мойке, над Петербургом, который больше не был Петербургом, а стал Ленинградом...
«В последнее время матушка стала словно больной ребёнок, от которого скрывают неприятности, - потом вспоминал Феликс. - Но это всё забылось, а осталось в памяти о ней лишь нежность и свет, которые сохраняла матушка и в старости. Чувствовал их всякий, кто приближался к ней».
Утром 24 ноября 1939 года Зинаида Николаевна Юсупова, урождённая княжна Юсупова, последняя представительница древнейшего рода, умерла, держа в своей руке руку сына.
Пелагея, плача, повязала барыне на голову платок, который приготовила заранее.
«Как же можно к Богу без покрытой головы?»
Всю жизнь княгиня носила шляпы. Но в последний путь отправилась с покрытой головой, как простая русская женщина.
Похоронили её на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, где уже лежали сотни русских, не дождавшихся возвращения на родину. Соболезнования приходили со всех концов света... Везде, куда занесла людей эмигрантская судьба, помнили «Сияние» - княгиню Юсупову, красавицу, благотворительницу и последнюю из великого рода.