На кухне у Галины Петровны пахло жареным луком и безысходностью. Безысходность эта была не острая, кричащая, а привычная, въевшаяся в выцветшие обои с мелкими цветочками, как запах старых газет. Ей было пятьдесят шесть, и жизнь её напоминала этот самый линолеум: местами протертый до дыр, но всё еще крепкий, лежащий на своем месте, потому что менять его было некому, да и незачем.
Муж, Виктор, ушел три года назад — не к другой женщине, а в вечность, оставив после себя коллекцию марок и тишину. Дочь уехала в Москву, звонила редко, всё больше по делу. Галина осталась одна в своей «двушке» на окраине Курска, где вечера тянулись, как расплавленная карамель.
В тот вечер дождь барабанил по жестяному подоконнику так настойчиво, словно кто-то просился внутрь. Галина помешивала суп, когда свет мигнул. Не погас, а именно дрогнул, изменив спектр с теплого желтого на стерильно-синий, хирургический.
За спиной раздался звук, похожий на вздох огромного меха. Галина обернулась, сжимая в руке половник, как скипетр.
Посреди кухни, прямо между холодильником «Саратов» и обеденным столом, стоял он. Или оно. Существо было высоким, худым, словно вытянутым из стекла. Его кожа (или костюм?) переливалась перламутром, как бензиновая пленка в луже. Лица как такового не было — лишь гладкая, овальная поверхность, на которой время от времени вспыхивали мягкие огоньки.
Галина Петровна не закричала. В пятьдесят шесть лет, пережив перестройку, дефолт девяносто восьмого и смерть мужа, удивляться уже не было сил. Она просто опустила половник в кастрюлю.
— Вы, наверное, дверью ошиблись, — сказала она спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — У нас тут третий этаж, домофон не работает.
Существо чуть наклонило голову. В голове у Галины прозвучал голос — не звук, а мысль, ясная и отчетливая, как диктор Левитан по радио.
«Координаты верны. Галина Петровна. Биологический вид — человек. Статус — одинокая единица».
— Ну зачем же так грубо? — обиделась она, вытирая руки о фартук. — Не единица, а вдова. И чай будете? У меня с чабрецом.
Существо замешкалось. Огоньки на его «лице» сменили цвет с голубого на оранжевый.
«Потребление органики не требуется. Но протокол контакта допускает социальное взаимодействие. Я присяду».
Оно (Галина мысленно назвала его «Гостем») опустилось на табуретку. Табуретка жалобно скрипнула, но выдержала. Галина налила себе чаю, а перед гостем поставила пустую чашку — для порядка.
— Вы откуда такие красивые? — спросила она, присаживаясь напротив. Страх ушел, сменившись странным, почти детским любопытством.
«Система Эпсилон Эридана. Мы наблюдатели. Мое имя непереводимо на ваш язык, но вы можете звать меня… Вестник».
— Вестник так Вестник. А я Галя. И что же вы наблюдаете, Вестник? Как мы тут в Курске суп варим?
«Мы наблюдаем за угасанием», — прозвучал голос в голове, и в нем послышалась такая вселенская тоска, что Галине стало холодно. — «Ваш вид проходит критическую точку. Вы ищете смысл там, где его нет, и разрушаете то, что имеет ценность».
Галина хмыкнула, глядя на пар, поднимающийся от чашки.
— Философ, значит. Мой Витя тоже любил порассуждать после второй рюмки. Говорил: «Галя, мы — пыль звездная». А я ему: «Витя, пыль — это то, что ты под диваном не протер».
Огоньки на лице пришельца мигнули фиолетовым. Казалось, он усмехнулся.
«Виктор был прав. Вы состоите из тех же элементов, что и звезды. Но вы забыли об этом. Я пришел сказать тебе, Галина, когда мы вернемся. По-настоящему. Не как я сейчас — проекцией, а всем флотом».
Галина напряглась.
— Воевать будете? Как в кино? Тарелки, лазеры, Белый дом взрывается?
«Нет», — ответил Вестник мягко. — «Мы не захватчики. Мы — садовники. Мы прилетаем, когда сад запустел, чтобы помочь цветам, которые еще могут цвести, и убрать сорняки, что душат землю».
— И когда же эта прополка намечается?
«Через двадцать ваших оборотов вокруг звезды. Двадцать лет».
Галина Петровна быстро посчитала в уме. Ей будет семьдесят шесть. Если доживет.
— И что вы будете делать?
Вестник протянул длинную, изящную руку и коснулся клеенки на столе. В том месте, где легли его пальцы, старый порез от ножа затянулся, рисунок стал ярким, новым.
«Мы остановим время для тех, кто устал. Мы дадим знания тем, кто жаждет. И мы заберем боль. У вас слишком много боли, Галина. Она висит над вашей планетой густым серым облаком. Мы видим её из космоса».
Галина посмотрела в окно. Дождь всё так же лил, размывая огни фонарей.
— Знаешь, Вестник, — тихо сказала она. — У нас в Курске есть место, Знаменский собор. Там, говорят, чудотворная икона была. Люди веками ходили просить. Просили не знаний, не бессмертия. Просили, чтобы близкие не болели. Чтобы война не пришла. Простого просили. А вы говорите — боль заберете. А если боль — это единственное, что доказывает, что мы живые?
Пришелец молчал. Огоньки бегали хаотично, словно он обрабатывал сложный запрос.
«Боль — это неэффективно. Она тратит ресурс организма».
— Эффективно… — передразнила Галина. — Вот помню, в восемьдесят девятом, мы с Витей в очереди за сахаром стояли четыре часа. Холодно, ноги гудят. А он мне анекдоты травил, и мы смеялись так, что на нас люди оборачивались. Было тяжело? Да. Но я то время вспоминаю с теплом. Потому что мы были вместе против этой трудности. Если вы заберете у нас всё тяжелое, чем мы будем гордиться?
«Гордость — тоже иррациональное чувство».
— Может и так. Но мы люди. Мы нерациональные. Вот ты говоришь, прилетите через двадцать лет. Садовники… А может, мы сами свой сад в порядок приведем? Без вас?
Вестник встал. Он был таким высоким, что чуть не касался люстры.
«Вероятность этого — менее трех процентов. Вы слишком разобщены. Вы строите стены вместо мостов».
— А мы упрямые, — Галина тоже встала, расправляя плечи. — Русские люди вообще странные. Нас чем больше давишь, тем мы крепче. Историю почитай. Курская дуга, слышал? Тут, под боком, земля железом нашпигована так, что компасы с ума сходят. Деды наши стояли насмерть не потому, что это было «эффективно». А потому что за спиной были такие вот кухни, дети, жены. Любовь была. А любовь, милый мой инопланетянин, это боль и есть. Страх потерять того, кого любишь.
Вестник подошел к окну. Его силуэт на фоне мокрого стекла казался призрачным.
«Ты странная единица, Галина. В твоем коде много ошибок, но результат… гармоничный. Я передам твои слова Совету».
— Передай, — кивнула она. — И скажи им, чтобы не спешили с прополкой. Мы, может, и сорняки местами, но корни у нас глубокие.
Свет снова мигнул, окрасив кухню в синий. Вестник начал растворяться, превращаясь в серебристую пыль, кружащуюся в воздухе.
«Через двадцать лет, Галина. Я найду тебя. И мы посмотрим, кто был прав».
— Заходи, — буркнула она. — Только предупреждай заранее, я пирог испеку.
Когда сияние исчезло, кухня снова стала прежней. Желтый свет лампочки, запах лука, шум дождя. Галина Петровна села на табуретку и долго смотрела на то место на столе, где исчез порез. Клеенка была новой, гладкой, с яркими яблоками.
Она провела пальцем по гладкой поверхности. Это было единственным доказательством, что она не сошла с ума.
Двадцать лет. Ей будет семьдесят шесть. Дочь, может быть, вернется. Внуки пойдут.
Галина Петровна встала, подошла к шкафу, где стояла фотография Виктора с черной ленточкой в углу.
— Слышал, Вить? — прошептала она. — У нас с тобой пари с космосом. Три процента у нас шансов, говорят. Мало. Но нам с тобой и меньше хватало, правда? Помнишь, как врачи говорили, что детей не будет? А Ленка вон какая вымахала.
Она улыбнулась, впервые за долгое время искренне и светло. Одиночество, которое давило на плечи последние три года, вдруг стало легче. У неё появилась цель. Не просто дожить, доскрипеть свой век, а доказать этому светящемуся умнику, что люди чего-то стоят.
Нужно позвонить Лене. Прямо сейчас, хоть и поздно. Сказать, что любит. И, может быть, завтра сходить в ЖЭК, поругаться насчет подъезда. А потом записаться в библиотеку или на курсы какие-нибудь. Сад надо приводить в порядок. Свой собственный сад.
Галина Петровна взяла телефон, набрала номер дочери и, слушая длинные гудки, смотрела в темное окно, где среди туч на мгновение блеснула одна-единственная, очень яркая звезда.
— Алло, мам? Что случилось? Ночь на дворе, — сонный голос дочери.
— Ничего не случилось, Леночка. Просто хотела сказать… Приезжай на выходные. Пирог испеку. И обои переклеим. А то эти цветочки мне совсем надоели.
Жизнь, вопреки всем законам вселенной и прогнозам высших рас, продолжалась. И в этой маленькой кухне в Курске, на третьем этаже, прямо сейчас ковалась победа тех самых трех процентов.