КНИГА ПЕРВАЯ: СОКОЛИНЫЙ ГНЕЗД
Глава 1
Дождь в тот день был ни холодным, ни теплым. Он был липким, как плохо смытая грязь. Он стекал по разбитой плитке фасада, смешивался с копотью и затекал в трещины, похожие на черные молнии. Детский сад «Солнышко» в Ленинском районе Донецка больше не был желтым. Он был серым, пепельным, мертвым.
Игорь Степанович Волков, которого все в округе звали просто дед Игорь, не слышал сирен. Он копался в палисаднике у своего гаража, пытаясь спасти помидоры от этой небесной хмари. Войну он слышал кожей — старыми ранами, ноющими при каждом дальнем разрыве. Поэтому, когда свист, низкий и раскатистый, прорезал мокрый воздух не с фронта, а прямо со стороны города, он даже не выпрямился. Просто замер, сжав в руке ком земли. Время замедлилось.
Раздался удар. Не оглушительный, а какой-то глухой, сосущий, как будто землю провалили. Окна в гараже звякнули и выгнулись внутрь, но не рассыпались. Где-то рядом затрещала машина. Дед Игорь поднял голову. Над крышами пятиэтажек, там, где должно было быть «Солнышко», вставал столб пыли и дыма.
Он бросил лопату. Ноги, несмотря на возраст и былые контузии, понесли его сами. Он бежал, не чувствуя одышки, обгоняя молодых соседей, выскакивавших из подъездов. В ушах стоял звон, и сквозь него пробивался новый звук — тонкий, пронзительный, живой. Детский плач.
Он увидел. Одна стена садика устояла, на ней еще висел клочок яркого рисунка — синий кит. Остальное было грудой бетонных плит, переплетенной арматуры и кирпича. Из-под этой грудины и вырывался тот крик. Люди уже копошились на развалинах, переворачивая обломки, кричали что-то друг другу. Женщина в домашнем халате, босая, металась по периметру, заламывая руки, ее голос сорвался в немое шевеление губ.
Дед Игорь оттолкнул молодого парня с гипсокартонным листом в руках. Подошел к месту, откуда шел плач. Опустился на корточки. Профессиональным, отработанным еще в горах Гиндукуша взглядом оценил завал. Слабое место. Лаз.
— Мужики, сюда! — его голос, хриплый от многолетнего курения, прозвучал, как команда. — Не ломать, а поднимать! Двутавровую, вот эту! И деревяшку под нее. Медленно.
Он не был самым старшим здесь, но в его интонации была такая неоспоримая правота, что его послушались. Пятеро мужчин, сопя, поддели ломом и руками балку. Дед Игорь, не дожидаясь, пока они ее удержат, нырнул в образовавшуюся черную пасть. Запах пыли, известки и… сладковатый, тошнотворный запах крови ударил в нос.
— Дедушка, назад! Само может рухнуть! — закричал кто-то.
Он не ответил. Полз на локтях. Луч фонаря с телефона одного из мужчин выхватывал из мрака жуткие картины: раздавленная кукла, раскрытая книжка с веселым ежиком, опрокинутая детская кроватка. Плач был совсем близко.
И он нашел ее. Девочка, лет четырех. Ее придавило падающим шкафом, но он лег сводом, образовав над ней маленькую нишу. Рядом лежала воспитательница. Молодая. Ее уже не надо было спасать.
Девочка смотрела на него огромными, полными недетского ужаса глазами. Не плакала уже. Просто смотрела.
— Все, птичка, все, — прошептал дед Игорь, и его грубые, в трещинах и земле руки стали невероятно нежными. — Дедушка здесь. Молчок. Сейчас вытащим.
Он скинул с себя куртку, обернул ею ребенка. Провел ладонью по холодной щеке.
— Как звать?
— Л… Леля, — выдохнула девочка.
— Лель, хорошее имя. Держись за меня.
Он начал пятиться, прижимая сверток к груди. Каждый звук, каждый скрежет обломков заставлял сердце биться в горле. Вот оно, то самое чувство. Та же беспомощная ярость. Та же беспощадная несправедливость. Афган. Первая Чечня. И вот теперь — здесь, у него дома. Война, которая пришла не на поле боя, а в детский сад.
Когда он вылез на свет, его встретили тихим, сдавленным вздохом облегчения. Женщина в халате бросилась к нему, забрала девочку, рыдая. Деда Игоря обступили.
— Живая! Слава Богу!
— Дед, ты герой!
Он отмахнулся, сел на обломок плиты. Руки тряслись. Не от страха. От гнева. Глухого, старческого, накопившегося за годы этого странного, вязкого конфликта. Он посмотрел на запад, откуда прилетело. Небо там было такого же грязно-серого цвета.
— Герой, — пробормотал он себе под нос. — Какие тут герои. Тут палачи. По детям бьют.
В кармане зажужжал телефон. Старая «Нокиа». На экране — «Сашка». Внук.
— Деда, — голос был сдавленным, металлическим, плохим связью, но Игорь Степанович узнал в нем то же, что кипело в нем самом. — Ты цел?
— Цел. Тут, значит, «Солнышко» наше… — начал было дед.
— Знаю, — перебил Александр. В трубке послышался отдаленный гул, скрежет гусениц. — Мы уже в пути. На огневую. Им за это ответят. Обещаю.
— Саш… — хотел что-то сказать дед, но слова застряли в горле. Сказать «береги себя»? Бесполезно. Он сам научил внука другому.
— Деда, — снова сказал Александр, и в его голосе появились стальные нотки, нотки командира. — Это они спустили с цепи тех, кто это сделал. Понимаешь? Не свои же это… чужаки.
Дед Игорь молча смотрел на клочок синего кита на уцелевшей стене.
— Чужаки, — повторил он. — А кто ж их такими сделал, Саш? Кто им оружие в руки дал, да в голову эту дурь заложил?
— Кто ж его знает, — сквозь шум эфира прорвался голос внука. — Наверное, те, кому наши дети — как этот детсад. Помеха. Наверное, те, кто им самим — не свои.
Связь прервалась. Дед Игорь еще долго сидел на камне, под холодным, липким дождем. А потом поднялся, отряхнул колени. Пора было домой. Чистить старый «Мураш», охотничье ружье. И ждать. Ждать, когда его позовут. Или когда снова прилетит. Чтобы в следующий раз встретить их правильно. По-старому. Как учили его, и как он, может быть, последний, кто еще помнил, должен научить других. Не дать этой гнили, что ползла с Запада, сожрать все живое, что осталось на этой израненной, но своей земле.
Он уходил с развалин, и его прямая, несмотря на годы, спина казалась стволом старого, обожженного, но не сломленного дуба. Первый «старик» вышел на тропу войны.