— Ты сейчас предлагаешь встать в шесть утра и приготовить праздничный обед на юбилей твоей тётки? — Алёна медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, повторила фразу, повисшую в душном воздухе кухни. — Ты вообще слышишь себя, Андрей?
Она резко отодвинула от себя керамическую кружку. Кофе в ней давно остыл, покрывшись неприятной маслянистой пленкой, но это было меньшей из её проблем. Алёна смотрела на мужа так пристально, что тот невольно отвёл взгляд и нервно дернул уголком губ.
За окном стоял беспросветный декабрь. Мокрый снег, смешанный с городской копотью, лениво стекал по внешнему подоконнику, создавая унылую дробь. В темном оконном стекле отражались лишь серые сумерки утра и желтый, болезненный свет кухонной лампы. Вся эта хваленая «зимняя сказка» с открыток снова потерялась где-то между бесконечными пробками, очередью в супермаркете и истеричными сообщениями от бухгалтерии в рабочем чате.
«Алёна, срочно нужны правки по презентации!» — всплыло в памяти утреннее уведомление, от которого уже начинал дергаться глаз. А теперь еще и это.
— Я не предлагаю, — Андрей устало потер лоб, стараясь не смотреть на жену. Вид у него был помятый, виноватый, но упрямый. — Я просто передаю, что мама рассчитывает. Это её тётка, сестра отца. Ей восемьдесят пять лет, Алён. Юбилей. Она рассчитывает на нас. Ну… на тебя она тоже рассчитывает.
Алёна усмехнулась. Смешок вышел коротким и сухим, без малейшей капли веселья.
— Интересно, а на что в этой ситуации могу рассчитывать я? На благодарственное письмо? Или, может быть, хотя бы на простое человеческое «спасибо»? Дай угадаю: нет. Я услышу только: «Алёна, ты пересушила мясо» или «Почему салфетки сложены не веером?».
— Зачем ты сразу так? — Андрей поморщился, словно от зубной боли. — Ты же знаешь, какая она. Она человек старой закалки. У них так принято: если праздник, то на стол накрывают свои, женщины семьи.
— Она не старой закалки, Андрей. Она просто уверена, что все вокруг ей что-то должны по факту её существования. Это не закалка и не традиции. Это наглость в чистом, дистиллированном виде.
Он тяжело вздохнул и всем весом облокотился на стол. В другой ситуации, в другой жизни — может быть, год назад — Алёна бы пожалела его. Он выглядел действительно измотанным: запавшие глаза, сероватый цвет лица, сутулая спина. Она знала, что после сдачи очередного релиза у него дико болит поясница. Но сейчас, в эту секунду, жалость, которая обычно жила в её сердце, упала куда-то глубоко вниз и разбилась вдребезги.
— А пусть компьютер повесится вместе с твоим проектом, — подумала она зло, но вслух ничего не сказала.
— Я не хочу с тобой ссориться, — тихо, почти шепотом произнес муж. — Но и с ней разругаться в ноль не могу. Это моя мать. А я твоя кто?
— Ты моя жена, — ответил он, но прозвучало это больше как вопрос.
— Вот именно, Андрей. Жена. Не нанятая кухарка, не кейтеринговая служба и не помощница по хозяйству, работающая по совместительству психологом для твоей мамы.
Алёна встала, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Она прошлась по тесной кухне — два шага туда, два обратно — и прислонилась спиной к холодильнику. Разноцветные магнитики из разных городов, которые они когда-то привозили из отпусков счастливые и влюбленные, сейчас раздражали. Казалось, они висят криво, неправильно, не на своих местах.
— Вспомни, Андрей, сколько раз за последние месяцы она приходила сюда и устраивала ревизию? — голос Алёны задрожал, но она заставила себя говорить твердо. — Пылесос стоит не там, полотенца сложены не по фэн-шую, соль не в той банке, чай не того сорта. И всё это произносится с таким выражением лица, будто я живу не в собственной квартире, купленной, кстати, в ипотеку, которую мы платим вместе, а нахожусь в казарме на генеральной проверке.
— Она просто переживает за меня. За нас, — вяло парировал Андрей, разглядывая узор на скатерти.
— Нет. Она переживает за контроль. Ты либо ей подчиняешься, либо морально уничтожаешься. И ты, кстати, уже почти полностью перешел в первый вариант.
Андрей дернулся, как от пощечины.
— Не перегибай. Я не перегибаю! — Голос Алёны неожиданно сорвался на высокую ноту, и в кухне повисла острая, режущая пауза. Тишина звенела в ушах. — Я устала чувствовать себя здесь чужой, неудобной, «не такой». Ты ни разу не встал на мою сторону, когда она на меня наезжала. Ни разу, Андрей! Когда она критиковала мою работу, когда обсуждала мою фигуру, когда лезла в наши планы на отпуск. Ты всегда молчал.
Андрей тоже замолчал. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину, какое-то проблеск осознания, но он тут же спрятался за привычной маской осторожности и избегания конфликта.
— А ты ни разу не пыталась пойти навстречу? — наконец выдохнул он с укором. — Ни разу не попыталась сгладить углы?
— Сгладить? — Алёна горько рассмеялась. — В твоем понимании «сгладить» — это улыбаться в ответ на откровенное хамство? Или по первому свистку бросать свои дела, работу, отдых и бежать жарить, парить, резать салаты на двадцать человек? Ты это называешь сгладить? Это называется прогнуться, Андрей.
В этот момент в прихожей раздался характерный звук. Хлопнула входная дверь. Без звонка домофона, без предупредительного стука — просто поворот ключа. Прямо как к себе домой.
Алёна и Андрей переглянулись. Она замерла, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки, а потом начинает колотиться с удвоенной силой от возмущения.
— Ну, привет, хозяйка! — протянул из коридора до боли знакомый голос, пропитанный язвительностью. — Смотрю, ты и сегодня всем недовольна. Атмосфера, как в склепе.
Людмила Петровна прошла на кухню по-хозяйски уверенно, даже не разуваясь до конца, оставляя влажные, грязные следы от сапог на светлом ламинате, который Алёна мыла вчера вечером. На ней было темное драповое пальто, в руках — огромная сумка, а на лице застыло выражение победителя конкурса «Самая уставшая и обиженная женщина века, которая всё равно всех спасет».
Алёна опешила от такой бесцеремонности.
— Вас кто пустил? — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать о вежливости.
— Сын пустил. Мой сын! — с нажимом, выделяя каждое слово, произнесла свекровь, бросив многозначительный взгляд на Андрея.
Андрей поспешно отвёл глаза и сделал вид, что очень заинтересован своей пустой чашкой.
— Я думала, — медленно, стараясь дышать ровно, сказала Алёна, — мы уже обсудили вопрос визитов без предупреждения. У нас могут быть свои планы. Мы могли спать, в конце концов.
— А я думала, что ты уже поняла, кто в этой семье старший и кого надо уважать, — холодно отрезала Людмила Петровна, проходя дальше и плюхаясь на стул, который жалобно скрипнул. — Но смотрю, с пониманием у нас всё те же проблемы.
Алёна рассмеялась — резко, нервно, почти истерично. Это был смех человека, который стоит на краю.
— В какой «этой» семье? В той, где вы привыкли командовать парадом? А взрослый мужик, ваш сын, до сих пор должен спрашивать у мамы разрешения даже на то, что ему есть на ужин?
— Алёна, прекрати, — одёрнул её Андрей, но в его голосе не было силы. Только страх перед скандалом.
— Нет, не прекращу! — Она резко повернулась к мужу. — Она теперь ещё и врывается сюда вот так, как полноправная хозяйка. Ты дал ей ключи? Ты вообще собираешься хоть когда-нибудь сказать: «Мама, стоп, это наш дом»?
— Я пришла не скандалить! — театрально выдохнула Людмила Петровна, закатывая глаза к потолку, будто призывая небеса в свидетели людской неблагодарности. — Я пришла по делу. Времени мало. Юбилей на носу, послезавтра уже. Список гостей готов. Человек двадцать, не меньше, может, двадцать пять, если Петровы приедут. Тебе, Алёна, надо будет приготовить салаты — оливье, селедку под шубой обязательно, тетя Валя любит, — горячие закуски, жульены. Мясо я замариную сама, тебе не доверю, пересушишь, а вот гарнир на тебе. Всё должно быть, как положено, по-людски.
Она начала доставать из необъятной сумки какие-то блокноты и списки, даже не глядя на невестку.
— Мне не надо, — спокойно, но очень жёстко ответила Алёна.
Рука Людмилы Петровны с блокнотом зависла в воздухе.
— Что значит «не надо»?
— Я вам уже говорила: участвовать в этом спектакле я не собираюсь. У меня своя работа, свои дедлайны и, представьте себе, своя жизнь. Я не буду готовить на толпу ваших родственников.
— Это не спектакль, это семья! — повысила голос свекровь, и её лицо пошло красными пятнами. — И в семье каждый должен выполнять свои обязанности. Женщина должна хранить очаг и чтить старших!
— Мои обязанности заканчиваются вот здесь, — Алёна с силой стукнула ладонью по столешнице, так что ложки в подставке звякнули. — Всё, что дальше — только по моему желанию. И желания такого у меня нет. Особенно после того, как вы врываетесь в мой дом в грязной обуви и раздаете приказы.
— Ах, вот как... — Людмила Петровна прищурилась, превращаясь в хищную птицу. — Андрюша, ты слышишь, как твоя жена со мной разговаривает? Ты слышишь этот тон?
Андрей сглотнул, будто перед сложным собеседованием, от которого зависела его жизнь. Он метался взглядом между двумя женщинами.
— Алёна, ну... может, правда? — начал он жалобно. — Ну, всего один раз. Ради тети Вали. Потом я поговорю с ней, обещаю. Мы всё обсудим, установим границы...
— Нет. — Ответ прозвучал мгновенно и остро, как выстрел. — Не потом, не один раз. Если я сейчас проглочу это, ты будешь каждый раз отправлять меня на помощь семье, когда маме захочется устроить банкет. Мне это не нужно. Я не хочу быть удобной.
— Ты ломаешь отношения! — вспыхнула свекровь, вскакивая со стула. — Ты разваливаешь семью, эгоистка! Ты думаешь только о себе! Мы тебя приняли, мы к тебе со всей душой, а ты...
— Нет, — Алёна посмотрела ей прямо в глаза, и в этом взгляде было столько усталости и решимости, что Людмила Петровна на секунду осеклась. — Это вы пытаетесь лепить из меня удобный инструмент. Но я не кухонный комбайн. Я не посудомойка. И я не ваша собственность.
Тишина. Гулкая и звонкая повисла на несколько секунд. Слышно было только, как гудит холодильник и как шумит ветер в вентиляции. А потом Андрей произнёс именно то, что ударило сильнее всего.
— Мам, не кричи... — промямлил он. — Ну, Алёна, может, ты правда слишком резко? Могла бы войти в положение, старый человек всё-таки...
Вот тогда внутри у неё что-то и хрустнуло. Негромко, даже почти незаметно. Просто какая-то важная струна, на которой всё держалось последние годы, натянулась до предела и лопнула. Звук этот слышала только она.
Алёна медленно подошла к входной двери. Движения её были плавными, почти механическими. Она распахнула дверь настежь, и ледяной декабрьский воздух ворвался в натопленную квартиру, смешиваясь с запахом жареного лука от соседей.
— У вас есть минута, чтобы выйти отсюда, — тихо сказала она. — Оба.
Андрей замер.
— Ты с ума сошла? — выкрикнул он, глядя на неё как на сумасшедшую. — Что ты творишь?
— Нет, я наконец-то в него пришла. В свой ум.
И где-то в этот момент всё только начинало разгоняться, потому что впереди у них всех было ещё много такого, о чём никто даже не догадывался. Но точка невозврата была пройдена.
Дверь всё ещё была распахнута, и в квартиру медленно заползал холодный воздух, такой же колючий, как чужие слова, которые уже не развидеть и не расслышать.
Людмила Петровна замерла на месте, будто её внезапно выключили из розетки и забыли перезагрузить. Её лицо вытянулось.
— Ты сейчас кого выставляешь? — наконец прошипела она, и яд в её голосе мог бы прожечь дыру в полу. — Меня? Мать твоего мужа? Из дома моего сына?
Алёна даже не повернула к ней голову. Она смотрела в пустой подъезд, где пахло кошачьим кормом, сыростью и чьей-то дешевой сигаретой.
— Я выгоняю человека, который забыл, что находится в чужом доме, — спокойно ответила она. — И, судя по всему, не одного человека, а двоих.
Андрей стоял в нескольких шагах, будто нашкодивший школьник, пойманый директором. Он потерянно переводил взгляд с матери на жену, словно ждал, что кто-то из них вдруг рассмеется и скажет: «Ладно, это была шутка, розыгрыш».
— Алёна, закрой дверь, — глухо, с нотками паники проговорил он. — Соседи услышат. Позорище какое.
— Пусть слышат, — пожала плечами она. Ей было всё равно. Абсолютно. — Может, хоть кто-то здесь будет свидетелем, что меня не просто не слышат, а сознательно стирают под чужие хотелки.
— Да кто тебя стирает?! — взвизгнула Людмила Петровна, хватаясь за сердце, хотя Алёна прекрасно знала, что кардиограмма у неё лучше, чем у космонавтов. — Ты себя слышишь вообще? Истеричка! Тебе предложили помочь семье, проявить уважение!
— Нормальная женщина не устраивает истерики из-за кастрюль и ножей, а ненормальная вваливается без звонка и указывает, как мне жить, — резко бросила Алёна. — Ваша логика устарела лет на тридцать минимум, Людмила Петровна.
Она сделала шаг к ним, и свекровь инстинктивно попятилась.
— Выходите.
Андрей вздрогнул.
— Ты правда выгонишь и меня? — спросил он, и в его голосе прозвучал неподдельный страх. Страх мальчика, которого выгнали из песочницы.
— Я не выгоняю. Я предлагаю тебе определиться. — Алёна повернулась к нему, опираясь спиной на косяк открытой двери. — Прямо сейчас. Тут нет сложной математики, Андрей. Либо ты мой муж и мы строим нашу семью, либо ты мамин сын и живешь по её правилам. В двух ролях ты больше не вытягиваешь. Ты пытаешься сидеть на двух стульях, но они уже разъехались.
— Ты ставишь ультиматум! — воскликнул он.
— Я ставлю точку. Это разные вещи.
— Андрей! — Людмила Петровна обошла кухню, демонстративно открыла холодильник, заглянула внутрь, будто собирала компромат для суда. — И чем ты тут его кормишь? — фыркнула она. — Йогурты какие-то, зелень, трава одна. Неудивительно, что в нём духа нет, мужику мясо нужно!
— Закрыли холодильник. Сейчас же. — Голос Алёны стал таким холодным, что декабрь за окном почувствовал себя дилетантом.
Свекровь зло хлопнула дверцей, так что магниты посыпались на пол.
— Андрюша, ты правда позволишь этой женщине выставить родную мать как последнюю собаку?
Он сжал пальцы в кулаки. Лицо побледнело, губы стали белыми. Казалось, там, внутри, разрывается не брак, а он сам. Его раздирало на части: привычка подчиняться властной матери и остатки любви к жене. Но привычка оказалась сильнее. Она въедалась в него годами.
— Мама... давай выйдем.
— Что?! — Она аж задохнулась от возмущения. — Ты идешь у неё на поводу?
— Ты меня на мороз не выгоняй, мама, я на машине. — Он говорил тихо, глядя в пол. В этом была какая-то новая, незнакомая ей обреченность. — Сейчас не время. Мы потом поговорим с Алёной. Когда все успокоятся. Пожалуйста, мам.
Людмила Петровна уставилась на него, будто впервые видела. Потом медленно перевела взгляд на невестку.
— Значит, она всё-таки победила, — зловеще проговорила она. — Поздравляю, невестка. Сломать сына — большое достижение. Гордись.
— Я никого не ломала, — ответила Алёна. — Он просто наконец-то оказался перед выбором, от которого бегал всю жизнь. Хотя, если честно, я не уверена, что он сделал его осознанно. Он просто течет по течению.
Она подошла к столу, взяла свой телефон. Экран светился уведомлениями: рабочие чаты, голосовые от подруги, спам. Жизнь продолжалась, несмотря на руины в её кухне.
— Ну что, как там твоя теща из ада? — гласило сообщение от подруги Марины. Алёна горько усмехнулась.
— У вас пять минут, чтобы собраться, — сказала она, не глядя на них. — Потом я вызываю охрану. Не из-за угрозы, а из-за принципа. Я хочу, чтобы этот цирк закончился официально.
— Ты ещё и угрожать начала? — Людмила Петровна покачала головой, поджимая губы. — Как же мы ошиблись в тебе. Думали, приличная девушка, из хорошей семьи...
— Вы во мне не ошибались, — перебила Алёна. — Вы меня просто никогда не видели. Вам не выгодно было видеть во мне живого человека. Вам нужна была функция. Прислуга. Инкубатор для внуков. Кто угодно, но не личность.
Наступила пауза. Долгая, тягучая. Даже часы на стене тикали как-то раздражённо громко, отсчитывая последние секунды их брака.
Наконец Андрей сделал шаг к выходу.
— Мама, пойдём.
Людмила Петровна ещё пару секунд сверлила Алёну взглядом, полным ненависти. Казалось, она вот-вот плюнет на пол. Потом резко схватила свою сумку, прижала её к груди и направилась к двери, высоко задрав голову.
— Запомни, девочка, — обернулась она на пороге. — Такие, как ты, потом очень жалеют. Останешься одна, никому не нужная, с котами. А Андрей найдет себе нормальную, покладистую женщину.
— Такие, как я, потом очень смеются, — спокойно ответила Алёна, глядя ей прямо в переносицу. — Потому что наконец-то перестают жить не своей жизнью. Прощайте, Людмила Петровна.
Дверь захлопнулась. На этот раз снаружи. Щелкнул замок.
В квартире наступила абсолютная тишина. Та самая липкая, тяжелая тишина, которая приходит не после покоя, а после страшного шторма, когда ветер стих, но разрушения ещё не оценены.
Алёна медленно опустилась на стул. Ноги не держали. Руки мелко дрожали, сердце колотилось где-то в горле, как после марафона. Но вместе с дикой физической усталостью на неё накатила странная, кристальная ясность. Она не сомневалась в правильности своего поступка. Ни на секунду. Но где-то глубоко внутри уже чувствовала: это не конец. Это даже не середина. Это только начало той части истории, где ей придется заново собирать себя по кусочкам.
Телефон завибрировал на столе, заставив её вздрогнуть. Сообщение от Андрея.
«Я в машине. Мама в шоке, у неё давление. Я сам тоже не понимаю, что произошло. Нам надо поговорить без крика. Пожалуйста».
Алёна посмотрела на экран, усмехнулась и прошептала в пустоту кухни, где ещё витал запах чужих духов:
— Вот теперь, Андрей, и начинается самое интересное.
Она смотрела на сообщение, пока экран не потускнел и не погас. Тишина в квартире стала почти осязаемой. Она давила на уши, как плотно прижатые подушки. Где-то на улице снова хлопнула дверь подъезда — видимо, они вышли. Снизу хрипло чихнул соседский мотор, прогреваясь. А у неё внутри будто кто-то вынул батарейки из всего мира и оставил только мыслительный поток на автоповторе.
«Нам надо поговорить. Без крика».
Она фыркнула. Без крика. Ты мне это предложил в самый громкий день нашей совместной жизни. Где ты был со своими разговорами раньше?
Телефон снова ожил. Звонок. Андрей.
Раз. Второй гудок. Третий.
Она не сбрасывала, но и не поднимала. Просто смотрела, как его имя и фотография — там он улыбался, загорелый, на фоне моря — мерцают на экране, будто реклама чего-то давно устаревшего и снятого с производства. В голове крутилась странная смесь злости и ледяного спокойствия. Было ощущение, как будто внутри выключили эмоциональный шум, оставив только трезвый и голый факт: этот человек только что выбрал не её. Он выбрал мамин комфорт, мамины обиды, мамин «статус кво».
Через сорок минут, когда Алёна уже механически собирала осколки магнитов с пола, пришло новое сообщение.
«Я под подъездом. Я отвез маму. Я один. Можно просто пять минут? Я замерз».
Алёна подошла к окну. Внизу, у знакомой серой машины, действительно стоял Андрей. Куртка распахнута, шапки нет, хотя ветер на улице был пронизывающий. Словно весь этот декабрь ему был нипочём. Он ходил кругами по асфальту, тёр ладонями лицо, смотрел на их окна на пятом этаже. Он выглядел потерянным.
— Пять минут, — сухо напечатала она и пошла открывать дверь.
Когда он вошел, с него сразу потянуло холодом, улицей и выхлопными газами. И ещё чем-то неуловимым — чужим двором, чужим воздухом. Будто вошел не муж, а случайный знакомый или человек из далекого прошлого.
— Спасибо, что открыла, — тихо сказал он, не решаясь разуться.
— У тебя ровно пять минут. Не разувайся.
Она прошла на кухню, не приглашая его сесть.
— Говори быстрее. У меня сегодня ещё рабочие правки, — соврала она, — и очень бурное разочарование в людях.
Он криво усмехнулся, но быстро снова стал серьёзным. Лицо его осунулось ещё больше.
— Я не ожидал, что всё так взорвётся, Алён. Я думал, мы просто поговорим, найдем какой-то компромисс. Я не думал, что ты так... радикально настроена.
— Знаешь, Андрей, компромисс — это когда оба чем-то жертвуют. А не когда жертвую только я, моим временем, моими нервами, моим домом, а ты стоишь в стороне, потеешь и надеешься, что само рассосётся. Что я покричу, поплачу, но пойду резать этот чертов оливье.
— Я не хотел, чтобы вы сцепились!
— Ты вообще редко чего-то хочешь сам. Ты вечно просто смотришь, как оно происходит. Как кино, только жена вместо спецэффектов. Тебе удобно быть зрителем в своей жизни.
Он опустил голову, разглядывая свои ботинки.
— Мне сложно идти против мамы, ты же знаешь. Она одна, отец умер давно. У неё сложный характер...
— А мне оказалось несложно пойти против тебя, — отрезала она.
Он вскинул голову и взглянул на неё резко, с болью.
— Ты правда так просто готова всё перечеркнуть? Пять лет брака? Из-за одного обеда?
— Нет, — она слегка покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает ком, но сдерживая его. — Не просто. И не из-за обеда. Я это делала медленно и давно. Каждый раз, когда ты молчал. Каждый раз, когда она оскорбляла меня, а ты делал вид, что не слышишь. Каждый раз, когда наши планы отменялись ради её капризов. Просто сегодня я дочитала эту книгу до последней строки. Она неинтересная, Андрей. И конец у неё плохой.
Андрей все-таки сел на табурет, не спрашивая разрешения.
— Я всю дорогу сюда думал. Пока маму вез, она кричала, плакала, требовала валокордин... А я думал даже не про праздник. А про то, как давно ты стала со мной жить, будто на расстоянии. Будто за стеклом.
— Потому что это стекло ты и создавал.
— Я любил тебя, — сказал он тихо.
— Любят не в душе, Андрей. Любят вслух и действиями. Защитой любят. А не когда сдают в аренду родственникам для обслуживания банкетов.
Он замолчал. Потёр лицо руками.
— Мама сказала, что если я вернусь к тебе сейчас... Если не извинюсь за нас обоих... она со мной больше не будет общаться. Сказала, что у неё нет сына.
Алёна чуть усмехнулась, но в глазах было пусто.
— Классика. Шантаж здоровьем и отлучением от тела. Поздравляю. Тебя снова поставили в угол. Только он теперь ментальный. И ты это просто принимаешь?
— Я не знаю, что делать. Она старая...
— Я это не принимаю и не оспариваю. Это уже не моя роль — вытаскивать тебя из её влияния. Ты взрослый мужчина по паспорту, Андрей. Тебе тридцать пять лет.
Он встал, прошелся по кухне, будто искал выход не из квартиры, а из лабиринта.
— Может, нам реально надо пожить отдельно? Разобраться? Остыть?
— Пожить отдельно — это когда у людей ещё есть «мы», но они запутались. А у нас, Андрей, уже только «ты и мама» и отдельно «я». Я в этот треугольник больше не лезу. Он мне тесен.
Он резко обернулся.
— Ты говоришь о разводе?
Алёна посмотрела на него долго. Без злости, без обиды. Просто очень прямо, как смотрят на врача, который оглашает диагноз.
— Я говорю о свободе. Для тебя и для себя. Это окончательно.
— Это... своевременно? — горько спросил он.
— Да.
Он ничего не ответил. Только кивнул медленно, как будто внутри него наконец дошло что-то очень важное. Но очень поздно. Механизм был запущен, шестеренки провернулись и заклинили.
— Мне забрать вещи сейчас?
— Нет. Завтра. Я соберу то, что твоё, в коробки. Чтобы без эмоций и лишних сцен. Приедешь, когда меня не будет дома, ключи оставишь в почтовом ящике.
Он кивнул, направился к двери. Шаги его были тяжелыми, шаркающими. У самой двери он остановился.
— А если я всё-таки выберу тебя? Если я пошлю её?
Алёна усмехнулась. Но в этой улыбке не было ни капли радости.
— Ты уже выбрал, Андрей. В тот момент, когда спросил: «Алёна, может, ты правда приготовишь?». Ты просто не заметил, как именно ты сделал этот выбор.
Он вышел, и дверь закрылась за ним мягко, без хлопка. Почти вежливо.
Алёна ещё долго стояла в прихожей, глядя на пустую вешалку, где обычно висела его куртка. Потом прошла в комнату. Открыла ноутбук. Не для работы, конечно. Никакой презентации не было. Она открыла чистый документ. Белый лист светился в полумраке комнаты, как маяк. Она положила пальцы на клавиатуру и напечатала одну строку:
«С сегодняшнего дня я никому ничего не доказываю».
После этого она закрыла ноутбук, пошла на кухню, вылила остывший утренний кофе в раковину и впервые за день глубоко вдохнула. Воздух в квартире был чистым. Холодным, но своим.
Следующие дни прошли в каком-то тумане. Андрей забрал вещи через два дня — тихо, пока она была в офисе. Ключи звякнули в почтовом ящике, как прощальный аккорд. Мама Андрея звонила несколько раз, но Алёна заблокировала номер после первого же пропущенного. Ей больше не нужно было слушать эти истерики.
Через две недели Андрей прислал сообщение о том, что подал заявление. Без мамы. Сам.
Всё происходило буднично. Зима сменилась грязной весной. Снег таял, обнажая черный асфальт, а вместе с ним таяла и та тяжесть, которую Алёна носила на плечах последние годы. Развод оформили быстро — делить им, кроме ипотеки и кота, было нечего. Квартиру решили продать и разделить деньги, это было честно.
И вот, спустя три месяца, Алёна сидела в небольшом уютном кафе на Тверском бульваре. За окном уже пробивалась робкая майская зелень. Перед ней стояла чашка горячего латте с высокой пенкой, а напротив сидел её новый начальник направления, Павел.
— Алёна, ваш отчет по кварталу — это что-то, — говорил он, улыбаясь открыто и искренне. — Я давно не видел такой четкости. Вы точно хотите в отпуск? Мы без вас пропадем.
Он смотрел на неё не как на удобную функцию, не как на собственность или нерадивую невестку. Он смотрел на неё как на равную. Как на сильную, умную, живую женщину.
Алёна сделала глоток кофе. Вкус был идеальным — не горьким, не кислым.
— Точно хочу, Павел, — улыбнулась она. — Я заслужила.
В этот момент телефон на столе коротко завибрировал. Сообщение с неизвестного номера. Она скосила глаза.
«Прости меня. Ты была права во всем. Я скучаю».
Алёна на секунду замерла. Сердце дернулось, но тут же успокоилось. Она не стала отвечать. Она не стала блокировать. Она просто перевернула телефон экраном вниз.
— Всё в порядке? — спросил Павел, заметив её движение.
— Да, — ответила она, глядя в окно на солнечный луч, играющий на стекле. — Абсолютно. Просто спам.
И впервые за долгое время она чувствовала не тревогу, не ожидание подвоха, а спокойную, чистую свободу. Декабрь остался далеко позади. Впереди было лето.
Если вам понравилась история, просьба поддержать меня кнопкой «палец вверх»! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!