Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Нынешний март иллюстрационно представлен работами замечательных художников разных эпох. На картине нашего современника Виктора Егорова - любимая моя Коломна, Крюков канал - вид совершенно вневременной, как бы застывший сам в себе. Должно быть и 200 лет назад мартом примерно то же видели местные обитатели, ежась от зябкой столичной сырости, бегло осеняли себя крестом на колокольню Николы Морского и, огибая расплывшиеся лужи, пробегали по своим делам мимо. А на картине ниже художника второй половины века XIX-го Федора Васильева - уже растеплелось, снега не осталось вовсе... Да где же это? Место неуловимо-знакомое, но опознать его наверняка не возьмусь, угадываются лишь неверные очертания Петербурга. Фигура в верхнем правом углу напомнила мне гоголевского Подколесина: "Какой это смелый русский народ! А работники. Стоит на самой верхушке… Я проходил мимо дома, так щекатурщик штукатурит и не боится ничего..."
А вот нынче со столицы и начнем. Её у нас представит сегодня персонаж для "Однажды 200 лет назад" новый - хоть имя его, пожалуй, известно всякому читателю РРЪ. Знакомимся - Александр Васильевич Никитенко, будущий цензор, а в марте 1826-го - 23-летний студент Университета, преподает гуманитарные науки сыну некоторой дамы г-жи Штерич, находился в сильном подозрении в связях с декабристами (занимался с младшим братом князя Евгения Оболенского), недавно ещё был крепостным, но по несомненным способностям своим и благоприобретенным высоким связям получил вольную. Итак - каков же март в столице глазами Никитенко?
- Настоящее положение мое следующее: я имею помещение очень хорошее, обед, чашку или две чаю поутру и ввечеру. Но денег ни гроша, и никакой надежды их откуда-нибудь получить. Следовательно, половина моих нужд удовлетворена, а другая, состоящая в одежде, еще зависит от будущей снисходительности судьбы. В этом доме все со мной ласковы, а молодой человек особенно ко мне вежлив. Время мое так распределено: встаю в пять, иногда в шесть часов, никогда позже. В дни, определенные для лекций, иду в университет, возвращаюсь домой в 12 часов, записываю лекции или читаю сочинения, имеющие связь с университетом. В 2 часа за мной обыкновенно присылает г-жа Штерич. Я схожу вниз и всегда застаю там несколько приглашенных к обеду лиц. Обед подают в 3 часа. Время это самое непроизводительное. Оно проходит в разговоре, где мало одушевления. Толкуют обыкновенно о городских новостях, а за недостатком оных перебирают старое. Ничего нет скучнее такого разговора. Вся задача собеседников здесь не допустить молчания, которого светские люди боятся хуже язвы. Я присвоил себе привилегию тотчас после обеда уходить в свою комнату, где около часа отдыхаю за книгою, не требующею размышления. Потом приступаю к отправлению новых обязанностей: читаю курс словесности и истории молодому Штеричу. В свободное время посещаю знакомых и университетских товарищей. К чаю опять являюсь вниз, где повторяется то же, что и за обедом, а в 11 часов ложусь спать...
Ну, что ж... Должен заметить, Александр явно не ценит своего нынешнего положения. Имея над головою хоть и временный, но кров, сумев выйти из недавнего своего подлого и унизительного сословия, имея достаточно влиятельных покровителей и знакомцев... Да он просто счастливчик! Всё могло бы быть куда хуже, и вынужденное участие в разговорах, "где мало одушевления" - это лишь самая малая плата за возможность жизни и учебы в столице.
А вот и отголоски недавних событий! Заметьте - в конце про "отцветающую юность". Кажется, что-то поменялось в Империи за четверть века. 23-летний молодой человек искренне полагает себя ещё юношею! Да, эпоха "молодых генералов", наверное, - уже История.
- Вчера дворецкий князя Евгения Оболенского просил меня прийти разобрать оставшиеся у него на руках книги его господина. Он хотел уложить их по материям и отослать в Москву к старому князю. С горьким, щемящим чувством вошел я в комнаты, где прошло столько замечательных месяцев моей жизни и где разразился удар, чуть не уничтоживший меня в прах. Там все было в беспорядке и запустении. Я встал у окна и глубоко задумался. Солнце садилось, и последние лучи его с трудом пробивались сквозь облака, быстро застилавшие небо. В печальных комнатах царила могильная тишина: в них пахло гнилью и унынием. Что стало с еще недавно кипевшею здесь жизнью? Где отважные умы, задумавшие идти наперекор судьбе и одним махом решать вековые злобы? В какую бездну несчастия повергнуты они! Уж лучше было бы им разом пасть в тот кровавый день, когда им стало ясно их бессилие обратить против течения поток событий, не благоприятных для их замысла!.. Сегодня мне исполнилось 23 года, если верить старому календарю, в котором рукой отца записан 1803 год как год моего рождения. Итак, юность моя отцветает. Мало людей, которые провели бы ее так бурно, деятельно и без всякого руководства. Я достиг цели: свергнул с себя ненавистное иго, под бременем которого чуть не пал, и вступил на поприще благородное, но каждый шаг в достижении этого я покупал ценою страданий и напряжения всех своих сил
А вот наш московский хронограф Александр Яковлевич Булгаков, видно, притомившись от событий последних трех месяцев, настолько невыразителен и скуп в мартовских своих письмах к брату, что, право, мне придется буквально по крупицам и обрывкам попытаться хоть как-то обрисовать жизнь Первопрестольной!
- ... Явился вдруг из Петербурга Алексеев, очень сожалеющий, что с тобой не столкнулся. Рассказывал много о Петербурге. Он тоже в восхищении от императора, коего несколько раз имел счастье видеть...
Даже не берусь предположить - какой именно Алексеев побывал в столице февралем (запись датирована 1-м марта). Может быть, шурин и опекун нашего Вигеля, женатый на его сестре? К тому времени он в чине генерал-лейтенанта числился по кавалерии, но без какой-либо должности - уже шесть лет!.. Так что - едва ли.
А вот в письмах Булгакова мелькают знакомые имена:
- ... Жихарев явился звать к себе обедать с Иваном Ивановичем Дмитриевым, Василием Львовичем, Вяземским и проч. Поеду. Я покойнее теперь. Ему пишет Жуковский: «Увы, Николай Тургенев потерян для России!» Эти слова все объясняют; видно, сбылось, чего все мы боялись. Жаль и его, и брата Александра, коего это огорчит несказанно...
Только что, февралем мы, разбирая построчно записки Вигеля, познакомились поближе со служившими в Архиве поры начала 1800-х братьями Тургеневыми. Из четверых живы уже трое, но Николай... увы! Находясь за границей в отпуске по болезни с 1824 года, в 25-м он получил от министра финансов Канкрина предложение занять должность директора департамента мануфактур, которое, поразмыслив, отклонил, что и спасло ему жизнь: позднее он был заочно приговорен к смертной казни, замененной Николаем I вечными каторжными работами. В марте, разумеется, этого ещё нет, а есть "невозвращенец" Тургенев, отклонивший настоятельное требование предстать перед следствием, имеющим несомненные доказательства участия оного Николая Тургенева сына Иванова в противуправительственном заговоре. Обратите, кстати, внимание на самый тон Александра Яковлевича. После целого каскада яростных патетик в декабре и январе пыл его заметно поутих: "Я спокойнее теперь". Да и Жуковский (мы помним эту его декабрьскую, откровенно не идущую к нему, брань в адрес ещё вчера хорошо знакомых ему лиц) способен уже искренне сожалеть о талантливом человеке, обреченном отныне жить вдали от Отечества...
- Вчера был очень приятный обед у Пушкина. Иван Иванович Дмитриев, Вяземский, Денис Давыдов, Ланской, Голицын, что с тобою дежурил в соборе, Сонцов. После обеда долго болтали, балагурили. Иван Иванович очень развеселился и нас смешил. Только все очень сожалеют о Карамзине, любя его душевно; все желают, чтобы он поехал в Италию, но через Москву: здесь душа его нашли бы отдохновение, друзей и многие отрады. Карамзин принадлежит целой России и всем русским, яко наш историограф.
С Николаем Михайловичем и действительно - худо. Простыв во время событий 14-го декабря, он жестоко страдает от воспаления легких - до такой степени, что уже сам Николай Павлович отправляет его на лечение в Италию, выделив для того и средства, и даже фрегат, готовый доставить первого историографа России к теплым берегам, т.к. долгое путешествие сушею может убить Карамзина. Но и для пути морем необходимо, чтобы последнему стало хоть сколь-нибудь легче... к марту облегченье не наступает...
Весть о нездоровье Карамзина к началу марта доходит и до Михайловского. В полном мягкого юмора письме к верному Плетневу АС тревожится о своем старшем товарище:
- Карамзин болен! — милый мой, это хуже многого — ради бога успокой меня, не то мне страшно вдвое будет распечатывать газеты... Не будет вам «Бориса», прежде чем не выпишете меня в Петербург — что это в самом деле? стыдное дело. Сле-Пушкину дают и кафтан, и часы, и полумедаль, а Пушкину полному — шиш. Так и быть: отказываюсь от фрака, штанов и даже от академического четвертака (что мне следует), по крайней мере пускай позволят мне бросить проклятое Михайловское. Вопрос: невинен я или нет? но в обоих случаях давно бы надлежало мне быть в Петербурге. Вот каково быть верноподданным! забудут и квит... А ты хорош! пишешь мне: переписывай да нанимай писцов опоческих да издавай «Онегина». Мне не до «Онегина». Чёрт возьми «Онегина»! я сам себя хочу издать или выдать в свет. Батюшки, помогите.
Упомянутый Слепушкин уже появлялся как-то давненько на страницах РРЪ - в цикле исторических портретов. А вот уже нескрываемое желание АС вырваться, наконец, из Михайловского всё сильнее с каждым месяцем, начиная с января. В марте он ещё раз адресуется к весьма близкому ко Двору Жуковскому: на сей раз его письмо до такой степени сухо и официально, что заметно сразу - предназначено для демонстрации: кратко, сжато, всё - только по делу.
- Поручая себя ходатайству Вашего дружества, вкратце излагаю здесь историю моей опалы. В 1824 году явное недоброжелательство графа Воронцова принудило меня подать в отставку. Давно расстроенное здоровье и род аневризма, требовавшего немедленного лечения, служили мне достаточным предлогом. Покойному государю императору не угодно было принять оного в уважение. Его величество, исключив меня из службы, приказал сослать в деревню за письмо, писанное года три тому назад, в котором находилось суждение об афеизме, суждение легкомысленное, достойное, конечно, всякого порицания. Вступление на престол государя Николая Павловича подает мне радостную надежду. Может быть, его величеству угодно будет переменить мою судьбу. Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости.
Ну да, ну да... Тем же мартом на стол А.Х.Бенкендорфа ложится весьма пространное донесение жандармского полковника Бибикова о состоянии умов среди молодежи и студенчества, в котором, между прочим, упоминается и АС - и в весьма сомнительного свойства оттенках:
- ... Выиграли ли что-нибудь от того, что сослали молодого Пушкина в Крым? Эти молодые люди, оказавшись в одиночестве в таких пустынях, отлученные, так сказать, от всякого мыслящего общества, лишенные всех надежд на заре жизни, изливают желчь, вызываемую недовольством, в своих сочинениях, наводняют государство массою мятежных стихотворений, которые разносят пламя восстания во все состояния и нападают с опасным и вероломным оружием насмешки на святость религии, этой узды, необходимой для всех народов, а особенно — для русских...
Да и нередко во время следствия по известному делу имя Пушкина нет-нет, да и всплывет в показаниях самых разных опрашиваемых. Рановато пока, рановато...
Март 1826-го - ключевой месяц для разворота официальной политики Империи по отношению с Портой. 24-го числа Турции предъявлен ультиматум, в котором выдвигаются следующие требования: вывести войска из Дунайских княжеств и восстановить там положение, существовавшее до 1821 г., восстановить автономию Сербии в соответствии с положениями Бухарестского мира 1812 г., освободить сербских депутатов, посланных на переговоры в Константинополь в 1821 г. и задержанных там в качестве заложников, возобновить русско-турецкие переговоры по спорным вопросам. На ответ Турции отведено шесть недель. То, на что Александр Благословенный так долго не мог решиться вопреки общественному мнению в Империи - "вступиться за братьев-славян", молодой Государь озвучил жестко и безапелляционно. Тому способствует и общая точка зрения Николая с прибывшим 2 марта в столицу герцогом Веллингтоном: хоть высокий гость и не одобрял вступления России в войну с Турцией, но сам факт сближения двух ведущих империй Европы сейчас на руку короне, Веллингтон обещает самое деятельное посредничество в переговорах с османами. Любопытен ответ Государя:
Вы знаете, милорд, что я решился идти по следам моего покойного брата. Император Александр, незадолго до кончины, принял твердое намерение получить оружием те права, которых он тщетно требовал дипломатическим путем. Россия еще не в войне с Портою, но приязненные отношения между обоими государствами прекратились, и, повторяю, не я сделаю шаг назад, когда дело коснется чести моей Родины
И ещё один, несколько удивительный, правда, факт о марте 1826-го. 30 числа в столице основывается... ракетное заведение, положившее началу производства в Империи боевых ракет. Да-да, это не первоапрельская шутка, к тому же у нас тут вроде как пока ещё март на дворе... Силами энтузиастов ракетного дела - чиновника Алексея Картмазова и полковника Александра Засядько - разработка нового вида оружия, предназначенного для массового обстрела неприятельских позиций, началась сразу после заграничных походов 1813-1814 гг. а уже к 1817 году Засядько удалось продемонстрировать плоды своей работы Барклаю де Толли; тот был настолько впечатлен, что позже написал изобретателю: "... я с удовольствием видел особенные труды и усердие Ваше в открытии сего нового и столь полезного орудия, кои поставляют меня в приятный долг изъявить Вам за то истинную мою признательность". К 1818-му Засядько уже генерал-майор, а после 1820-го он занимает весьма солидные и ответственные должности в Петербурге, продолжая работать над своим детищем. В Михайловском артиллерийском училище он ввел новый курс лекций по ракетному делу, и вот уже к марту 1826-го при Охтенском пороховом заводе открывается первая российская ракетная фабрика. Опробовать ракеты на поле боя армия смогла через год на Кавказе - и опыт был крайне удачен!, а уже с началом русско-турецкой войны ракеты получили и массовое применение. Для интересующихся - как вообще могли выглядеть первые отечественные боевые ракеты массового производства - иллюстрация ниже.
Чем бы этаким... высокохудожественным завершить наш имперский март? Да помилуйте, нет ничего проще! Вот, к примеру, в нумере 34-м "Северной пчелы" от 20 марта печатается весьма впечатляющее стихотворение с требующим торжественного прочтения стоя названием "Его Величеству Государю Императору НИКОЛАЮ ПАВЛОВИЧУ". Ни больше, ни меньше. Автор - помощник библиотекаря Императорской публичной библиотеки Михаил Евстафьевич Лобанов, и ранее отмечавшийся на поприщах подобного... жанра. Между прочим, в 1835-м напишет драму со смутно знакомым названием... "Борис Годунов". В общем-то - славный малый, с Крыловым и Гнедичем дружил. Ну и что с того, что "второго эшелона"? Такие тоже государству надобны!
Нѣтъ Александра!… Гдѣ Великій?…
Рыдаютъ Царства и Цари,
Вселенной сѣтуютъ языки;
Святые стонутъ алтари.
Но Небо, внявъ моленьямъ свѣта,
Въ Тебѣ намъ радугу завѣта
И Утѣшителя дастъ.
Россія, отирая вѣжды,
На якорь опершись надежды,
Благоговѣйно гимнъ поетъ:
Всевышній! Правдою Твоею
Царево сердце просвѣти;
Святой любовію Своею
И благодатью посѣти.
Да тронь Его, какъ верхъ Синая,
Скрижалью мудрости сіяя,
Сіяетъ милостью Твоей!
Да изъ уставовъ правосудныхъ,
Какъ изъ потоковъ неоскудныхъ,
Польется счастіе людей!
Свѣтило дня, катясь высоко,
Горитъ въ бездонныхъ глубинахъ:
Такъ зоркое Царево око
Да видитъ истину въ сердцахъ!
Да не укроется губитель,
Не убѣжитъ сиротъ гонитель.
Невинныхъ бичъ не ускользнетъ!
Да лесть, сей аспидъ ядовитый,
Цвѣтами прелести покрытый,
Ползти къ престолу не дерзнетъ!
Какъ Петръ, Онъ истину да любитъ,
Какъ Александръ, да будетъ благъ;
Онъ счастье наше усугубитъ,
И тронъ Свой утвердитъ въ сердцахъ.
Сольется чувствами съ народомъ,
Какъ солнце съ яснымъ неба сводомъ,
Чтобъ Русь святую согрѣвать.
Царя — Судью она обниметъ,
Царя — Отца на перси приметъ,
Какъ сына пламенная мать.
И возрастетъ Царева слава,
Какъ кедръ, Ливана исполинъ;
И процвѣтетъ Его держава,
Какъ лилія, краса долинъ.
Отъ запада и до востока,
Какъ волны быстраго потока,
Россіи счастье потечетъ;
И Царь, народныхъ благъ создатель,
Отецъ, Судья, Законодатель,
Благословится въ родъ и родъ!
Таким - или примерно таким - увиделся мне март 1826-го, а уж хорош он был или плох - решать всяко не мне, я - всего лишь скромный собиратель и огранщик драгоценностей, щедро рассыпанных по отечественной Истории.
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Предыдущие публикации цикла "Однажды 200 лет назад...", а также много ещё чего - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу