Вера поднялась по скрипучим лесенкам на веранду и наступила на разложенный серый кусок войлока. Муж сидел тут же, на полу, в лучах августовского солнца и ловко вырезал огромными ножницами стельки, аккуратно складывая их в стопку.
– Знаешь, Верушко, какой сегодня день? – не отрываясь от работы, спросил муж.
– Пятнадцатое августа 1950 года.
– Запомни его. Сегодня в Тибете случилось чудовищное землетрясение!
– Ужас!
– Погибли четыре тысячи человек. А у нас все спокойно. Вот артель инвалидов заказала двести пар стелек.
Вера оглядела искромсанный квадрат войлока, покрывающий некогда коричневые и давно не крашенные доски, сгорбленного над ними мужа.
– Для пятидесятидвухлетнего писателя, Михаил, ты прекрасно справляешься с работой сапожника.
– Для пятидесятидвухлетнего сапожника, как ты заметила, старая баба, я еще и весьма недурно пишу.
Вера присела на табурет, поджав ноги.
– Так, вот: старая баба, пока муж ерзает на полу ее дачи, сегодня в Питере денег добыла. На Шпалерной встретила Израиля Моисеевича, – она положила на стол пухлый прямоугольник, в блекло-желтой оберточной бумаге. – Ждет от тебя перевод. Поторопись. Аванс тоже дал.
Рядом со свертком упали несколько мятых купюр.
Михаил отложил ножницы. Тяжело поднялся, разминая затекшие и потому непослушные ноги. Выудил из-под стола еще один скрипучий табурет, присел напротив Веры. Извлек из шуршащей на всю веранду плотной бумаги книжку.
– Tulitikkuja lainaamassa, – прочел он, внимательно изучая обложку.
– Что?
– Э-э-э... ну, за спичками, можно так перевести. Это на финском. Да ты добытчица, Верушка!
Вера вздохнула.
– Завтра еще шкаф купят.
– Тот ненавистный, мещанский? Наконец-то, мы освободимся от буржуйского прошлого навсегда и заживем, как все нормальные советские люди!
– Знал бы ты, как дорог он мне. Как дороги, вообще, все те вещи, распроданные в блокаду и отданные за бесценок сейчас. Пока ты гонялся за своими коктебельскими пышногрудыми гуриями, я пыталась не думать о твоих изменах, покупала мещанскую, как ты говоришь, мебель, создавала для себя видимость уюта и благополучия. Иначе просто сошла бы с ума от переживаний!
– Гур-р-рии, гонор-р-рар-ры, – будто вороны каркают. Где они теперь – и те гурии, и те гонорары? Ровно четыре года назад мы проводили беззаботную, светлую жизнь. И вот, случилось наше персональное землетрясение: мы покатились кувырком в Сестрорецк, мои книги вышвырнули из всех библиотек, а новые рассказы издатели даже смотреть не хотят. Как такое могло произойти?
– Это все обезьяна виновата, – произнесла Вера задумчиво.
Михаил уставился на жену невидящим взглядом, будто пытался рассмотреть сквозь нее прошлое...
Обезьянка раскачивалась на люстре. Уродливая тень от полной луны, что из любопытства заглянула в окно, растянулась по стене и полу. Обезьяна сиганула на шкаф. Истошно заржала, оскалив морду, потом заверещала и перепрыгнула на комод. Прошлась вдоль бронзовых бюстиков мировых деятелей. Развернулась. Отобрала бороду и усы у возмущенного Карла Маркса, нацепила на себя. Стала похожа на Валтасара перед последней битвой. Карл Маркс в бурном негодовании тряс оголенным подбородком: «Совесть надобно иметь! А еще – человекоподобная!». Обезьяна-валтасар, вытянув губы трубочкой, произнесла: «Нет ручек и ножек – нет усиков! И вообще – вон из чужого дома, дармоед!». С этими словами она наотмашь вдарила Марксу. Тот полетел вниз, больно ударился о спинку стула головой, затем рухнул на коврик и громко зарыдал от бессилия.
Михаил проснулся. «Снова эта чертова обезьяна», – пробурчал он.
– Ты о ком? – не открывая глаз, спросила Вера. Перевернулась на другой бок и опять уснула.
Михаил взял с чудно-резной прикроватной тумбочки красного дерева свежую «Звезду» №5-6 за 1946 год. Пролистал, нашел перепечатку своего мурзилкинского рассказа. Пробежался взглядом. Обезьяна. Когда же появилась эта тварь? Михаил припомнил: год назад они прогуливались с Верой по Дворцовой набережной. Студеный ветер с Невы пробирался под пальто, но холод не портил настроения. Массивная изморозь на чугунной решетке набережной искрилась волшебными кристаллами в лучах закатного солнца. Город наконец-то пробудился. Пережившие дьявольские блокадные зимы ленинградцы посветлели лицами. Все ждали скорую победу. Уже альпинисты, словно муравьи, лазили по шпилю Петропавловки, снимая маскировочную окраску. Вера отвела взгляд от крепости и обратилась к Михаилу.
– Знаешь, сегодня в очереди услышала забавную историю про обезьяну.
– Любопытно, – ответил тот.
– Однажды, при очередном авианалете, бомба попала в зоопарк. Спаслась только маленькая мартышка. Какой-то мальчик забрал ее себе.
– Мартышка и мальчишка. Это интересно.
В этот же вечер, придя домой, Михаил набросал короткий рассказ о приключениях обезьяны и наутро отослал в «Мурзилку». А нынешним летом публикацию перепечатала «Звезда».
– Мы сегодня ужинаем у Каверина? – проснулась Вера. – Ты говорил, он вчера на лестнице горячо зазывал нас.
– Не только он, но и Саянов, а потом Корнилов — как ему с такой фамилией вообще выжить удалось? Впрочем, этот вопрос лучше обратить к нам, с нашим-то происхождением, – проговорил, усмехаясь, Михаил, садясь на кровати и нащупывая своими маленькими ногами вечно прячущиеся бархатные тапочки.
Сели завтракать. На столе пестрела вчерашняя «Правда». Михаил отложил бутерброд, развернул газету. Руки предательски задрожали.
– Теперь-то понятно, к чему дурацкий примат прискакивает ко мне третью ночь подряд.
– Ты о чем, опять? – удивилась Вера.
– Об этом, – Михаил отшвырнул от себя газету. Та спланировала к салатнице напротив, нахально обнажив жирный заголовок «Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград».
– И что там? – забеспокоилась Вера.
– Там? Та самая обезьяна. Ждала своего часа, словно мина, – Михаил мотнул головой в сторону «Звезды». – И вот, сдетонировала. Очень скоро подхваченные взрывной волной человеческие судьбы полетят в небытие.
– Я не понимаю…
– А тут и понимать нечего. Сегодня в Смольном собрание. Ждут приезда Жданова. Вот так: ждут Жданова, Жданова ждут. Подай, лучше, пальто.
– Может, наденешь? – Вера показала на сервант, где за стеклом желтела медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг».
– Даже если я повешу на грудь весь сервант — не поможет.
«Он, как мещанин и пошляк, избрал своей постоянной темой копание в самых низменных и мелочных сторонах быта! Изображение жизни советских людей, нарочито уродливое, карикатурное и пошлое, понадобилось ему для того, чтобы вложить в уста обезьяне гаденькую, отравленную антисоветскую сентенцию насчёт того, что в зоопарке жить лучше, чем на воле, и что в клетке легче дышится, чем среди советских людей!». Михаил прокручивал в голове разгромную речь. Перед глазами подпрыгивали ждановские усики — из-под них острожалыми шершнями вылетали убийственные фразы: «Ему с его омерзительной моралью удалось проникнуть на страницы большого ленинградского журнала и устроиться там со всеми удобствами. А ведь журнал «Звезда» — орган, который должен воспитывать нашу молодёжь. Но может ли справиться с этой задачей журнал, который приютил у себя такого пошляка и несоветского писателя?!». После этих слов присутствующие на собрании писатели старались не поворачивать головы в сторону Михаила. Кто-то пересел от него на другое кресло.
Уже на выходе Михаила догнал секретарь писательской организации:
– Михал Михалыч! Обождите.
– Ну? – маленькая фигурка Михаила совсем не казалась разбитой.
– Михал Михалыч, еще не все потеряно. Надо срочно официально признать мнение партии категорически верным и покаяться. Обязательно покаяться! Текст мы подготовим.
Михаил резко ответил:
– Я не считаю мнение партии о моем творчестве верным. А каяться… Каяться ты сам будешь, когда придет твое время!
– Тогда вам придется убраться из государственной квартиры! – секретарь побежал обратно, на ходу бросив:
– Дармоеды...
Михаил незаметно для себя миновал Суворовский проспект, вышел на Невский. Солнечный день уже не казался таким ясным, деревья мрачно шелестели: «по-ш-ш-ш-ш-ляк, окопав-ш-ш-ш-ш-ийся в тылу, низкая ду-ш-ш-ш-онка...», слабый ветерок доносил не прохладу, а едкий запах бензина, солярки и удушливых выхлопных газов, проезжающих мимо машин. На площади Восстания Михаил уперся в кучку людей, собравшихся возле столба с репродуктором:
– …Сегодня, пятнадцатого августа 1946 года, завершилось формирование первого в Советской армии ракетного соединения, – женский уверенный голос зачитывал новости.
Посыпал дождик. Сначала редкими каплями, а затем шарахнул отвесной стеной, разгоняя зевак от репродуктора.
Михаил двинулся в сторону дома. Ливень нещадно бил по непокрытой голове, узким плечам, пробирая до самых костей. Через несколько минут Михаил нехотя вошел в подъезд знаменитого писательского «недоскреба» – ноевого ковчега славного творческого сообщества ленинградских мастеров пера. Но отныне уже совершенно чужого. Поднялся на четвертый этаж. Роскошная квартира встретила тишиной. Молчал испуганно телефон, еще день назад неугомонно трезвонивший.
«Да, из Союза писателей попрут, а с жилплощади попросят, – подумал Михаил, оглядывая убранство квартиры, – Больше всех об этом пожалеет, конечно, Вера».
Сколько сил и нервов Вера потратила на украшение пяти комнат! Деятельность эта требовала немало энергии и творчества. Обставить громадное пространство квадратных метров – тут нужен особый талант. Можно сказать, дар Божий. Указывая грузчикам, где расположить графскую кровать, очередной шкаф, этажерку, тумбочку, комод, Вера иногда замечала пейзаж за окном. В одном стиральной доской рябила вода Грибоедовского канала, в другом – корпус Бенуа таращился на мир своими панорамными глазищами, в третьем – двор-колодец синел небесами. Михаил ненавидел эту дурную привычку жены покупать и тащить в дом красивую рухлядь – признак мещанства. Мебель втаскивалась, когда он отъезжал в издательство, Союз писателей или же отдыхал в Крыму. Вот ведь ирония судьбы: благодаря рассказам мужа, беспощадно громивших обывательщину, жена, собственно, и могла захламлять квартиру.
Михаил подошел к своей конторке, где исключительно на ногах, как Гоголь, создавал рассказы. Но сейчас писать не хотелось, словно надломилось нечто внутри и начало засыхать. Он бессознательно водил пером по бумаге, пока на листе не появилась обезьянка.
…Закатное солнце пустило свой последний на сегодня луч в окно сестрорецкой дачи Веры. Полоска света скользнула по полу веранды, осветив аккуратную стопку войлочных стелек. Михаил положил сверху последнюю пару и поднял глаза на Веру:
– Как такое могло произойти?
– Это все обезьяна виновата, – произнесла она.
– Какая из них?
– Сам выбирай.
Михаил поднялся, потер затекшие колени.
– Осень близко, вечера становятся все прохладнее, – заметил он и прошел в комнату. Достал из комода журнал, бросил в печь. Зажег. Огонь с шипением побежал по прямоугольнику «Звезды», бликами озаряя отрешенное лицо Михаила. Неожиданно несколько страниц съежились, и на листе, еще не тронутом пламенем, он прочел: «Приключения обезьяны», Михаил Зощенко».
