Ни одна новогодняя комедия, которую я видел за свои почти 40 лет, не сравнится с тем, как мы семьей встречали новый 1996 год.
Начиналось всё вполне традиционно!
30 декабря обычно я с вазочкой конфет подмышкой смотрел мультики или «Играй, гармонь»: как повезет. Когда особо не везло, то и «Слово пастыря», но, согласитесь, всё равно лучше, чем пол под кроватью мыть.
Я откусывал немного от «Кот в сапогах» и тихонько рассасывал вафельку: мои дети так сейчас не умеют, да и не понимают, как это радоваться вазочке конфет и мечтать о Kinder Surprise.
Пока я вкушал сладкую жизнь на диване, бабушка 30 декабря всегда готовила холодец и варила овощи на салаты. Мама стирала шторы, «чтоб в год новый войти, как нормальные люди», а сестра мыла посуду из «стенки». Мыла не по своей воле, но мыла тщательно, «чтоб, Настьк, блестело, как у кота…», дальше мама не озвучивала, думая, что «мелкота», то есть я, не догадаюсь.
А папу всегда 30 декабря отправляли в центр нашего большого поселка на базар за продуктами. Идти надо было пешком через железную дорогу мимо общественных бань и гвоздильного завода.
Тогда в детстве этот «вояж за тридевять земель» мне казался логичным: папа возвращался часа через 3 с двумя огромными сумками. В них лежало несколько бутылок газировки, колбаса, майонез в стеклянной банке, горошек, мандарины…. Лишь с возрастом мне стало казаться, что папу так просто отправляли из дома, чтоб не мешался со своим: «А это можно попробовать?», «А это что такое?»
Почему я пришел к такому выводу? Да потому что по нашей улице было два продуктовых, сделанных из товарных контейнеров. И в них всю эту еду можно было купить гораздо быстрее.
Что-то я немного отошёл от темы, возвращаюсь.
30 декабря 1995 года начиналось всё вполне традиционно.
По дому плыл непередаваемый аромат, состоящий из смеси запахов от свиной головы, свёклы и и свежепостиранного
белья.
Сестра получила подзатыльник за то, что громко надувала пузыри от жвачки, пока ставила горкой салатники, а «так, Настьк, не работают!»
Я со своим плюшевым зайцем и конфетами сел к телевизору, и тут подошла мама со словами:
— Ванёк, давай шуруй одеваться. Большой уже. С папой пойдете за едой на базар и брось ты этого страшного зайца.
Я аж подпрыгнул от радости, потому что это же…это же какое приключение — идти с папой вместе. Мужиками идти.
Интуиция меня не подвела.
Мы с папой вышли из калитки с полным чувством свободы и ощущением, что взрослых наконец-то рядом нет, но тут за нами вслед выбежала мама.
В халате, тапках и папиной фуфайке, в которой он обычно чистил снег во дворе и кормил кур:
— Ген, ну, остановись, не видишь, я бегу.
— Чего ещё?
– Вчера не успела сама, сегодня, сам видишь, дел невпроворот, а завтра некогда будет, поэтому вот тебе. Держи! Записка с текстом, отправишь телеграммы в Москву и Анапу.
Папа недовольно поправил шапку, но не успел ничего ответить, как мама продолжила:
– Я тебе в записке дала полное ЦУ. Понял? Ничего не перепутаешь! Главное, не надо отправлять «С».
— Да, понял-понял, — ответил папа, взял записку и начал расстёгивать куртку, чтоб положить всё во внутренний карман.
– А записка со списком продуктов где? – Мама уже ёжилась от холода, но не уходила.
– Тута! Тута лежит! Все, мы пошли. Что ты вечно со мной, как с маленьким?
Мама ничего не успела ответить, а папа взял меня за руку, и мы побрели по пушистому снегу.
Я шел, чувствуя крепкую папину руку, и думал «вот сегодня ещё пойду с ним так, а потом уже нет, то мне8 лет! Я ж не маленький, но сегодня пойдем за руку! Новый Год же скоро!»
Когда мы завернули за угол, и наш дом скрылся из виду, я спросил папу:
– А что такое «ЦУ»?
— Ценные указания!
— И какие «ценные указания» мама тебе дает? Что это значит?
— Это значит, Вань, что она важничает, а так я и сам всё знаю!
Я понимающе вздохнул.
Мужская солидарность, она же в крови с пелёнок, и тут папа добавил:
— …но все же продукты будем покупать строго по списку.
Через две улицы, миновав несколько маленьких уютных переулков, в которых зимой тяжело различить, где заканчивается дорога, а где уже начинаются полянки перед домами, я увидел горку:
— Прокачусь быстро, пап?
– Вань, давай на обратном пути, то промокнешь, пока туда–сюда ходить будем, простынешь, мамка мне нагоняя даст.
Я вздохнул, мысленно согласившись с папой.
Когда мы подошли к железнодорожной дороге, на путях стоял длинный товарный поезд. Папа обернулся ко мне и сказал:
— По мосту не пойдём. Подниматься долго, под вагонами быстро пролезем, даже если поезд тронется, то это уже хвост, мы успеем выбраться.
Я восхищенно округлил глаза: папа — нереальный герой.
Это ж была моя мечта! Такое я видел только в боевиках, которые папа и мама смотрели на кассетахи выгоняли меня в кухню попить, когда бандит начинал обнимать какую-нибудь женщину.
Я радостно оглянулся, хоть бы кто-то из школы увидел меня сейчас: мама никогда мне такого не разрешала, и одноклассникам моим — тоже мамы не разрешали.
Кругом никого не было! Никто и не поверит, что я полезу.
Я обернулся ещё раз: виднелись уютные домики, натянувшие на свои крыши снежные шапки, на которых вместо помпонов были трубы с чуть заметным серым дымком. А вокруг этих домов, покрашенных в самые разные цвета: голубые, желтые, зеленые — стояли деревянные заборы. У кого-то — покосившиеся с облупившейся краской, у кого-то — стойкие и аккуратные, но абсолютно у всех — необъяснимо душевные. И никаких безвкусных и безликих сайдингов и профлистов из железа, как это сейчас во всех деревнях страны.
— Вань, тебя долго ждать? — раздался голос папы из-под вагона.
Мы с папой быстро пролезли под поездом. Сердце моё бешено колотилось, я чувствовал себя настоящим Рэмбо, поэтому переходил дальше железнодорожные пути, изображая в воздухе разные приемы из, как мне тогда казалось, карате.
— У тебя конфеты в вазочке не с коньяком были? — рассмеялся папа моей нахлынувшей радости.
Когда мы подошли к зданию почтамта, то я весь взмок, потому что папа ходил куда быстрей мамы или меня, поэтому всю дорогу я почти бежал за ним.
– Ботинки нормально обстучи! Не позорь меня! — отправил меня папа на выход, а сам начал заполнять бланки.
Когда я пришел, то он закусив язык, уже заканчивал, перед нами было два человека, поэтому папа дал посмотреть мне то, что написал:
– Что такое «тчк.»?
— Точка!
— А «зпт»?
— Запятая!
— А почему ты написал «Новым Годом?» — зашептал я снова, пытаясь дотянутся до папиного уха.
— Цыц, не мешкайся! — папа отодвинул меня вбок. — Девушка, здравствуйте! Хочу отправить две телеграммы! Вань, хватит мне тут в ухо говорить. Быстро пошел и сел на лавку.
Мне строго указали в сторону выхода, я сел и видел, как папа что-то показывает, но никак не мог понять, почему он называет «девушкой» ту, которая вообще «не девушка».
Минут через десять мы вышли, и все накопившиеся за это время вопросы посыпались на папу, как новогодний снег:
— Почему ты отправил «Новым годом», а не «С Новым годом»?
— Потому что «С» считается за отдельное слово!
— И поэтому нельзя?
— Нет, поэтому по деньгам будет слово «с» стоить, как слово «поздравляю».
Я понимающе кивнул, что тут еще добавить, всё ясно, поэтому даже сейчас, получая в социальных сетях или мессенджерах, сообщения «спс», «с др», «с нг», я не удивляюсь, просто в их отправителях течёт кровь тех, у кого родители или бабушки привыкли экономить на отправке телеграмм.
— Почему ты сказал, что не надо «молнию»? Что это значит? — продолжил я свой «обстрел» вопросами!
— Потому что это дороже, Ванёк, обычную — уже к вечеру им дадут или завтра с утра, а «молнию» через час, в зачем нам этот час? Мы ж никуда не спешим.
На этих словах я обомлел:
— Так быстро? Из Сибири в Москву или Анапу всего за час? Офигеть, пап!
— А что тут удивляться! Сейчас эта тётенька позвонит по телефону в Москву или Анапу продиктует им наше поздравление, там их напечатают, и почтальону отнесёт, – папа с гордостью рассказывал мне о премудростях отправки телеграмм. — Так что делов-то!
— Офигеть! За 12 часов или даже за час!
— Вот и я о том же, а мамка всё меня пилит: у всех вокруг телефон дома есть, а у нас— нет. А зачем он нам? Если скорую нужно вызвать, так напротив у бабы Клавы можно взять и позвонить, да ж?
— Пап, я вообще в шоке, — продолжил я, пытаясь быстро семенить рядом, потому что папа шел какими-то огромными великанскими шагами. — Так быстро они получат наши поздравления!
— Ага! — папа подмигнул мне.
Я подмигнул ему в ответ, а как иначе, всё ясно, поэтому даже сейчас, получая в социальных сетях или мессенджерах ответы на свои доставленные и прочитанные важные сообщения не сразу, а спустя день, неделю, я не удивляюсь, просто в тех, кому я пишу, течет кровь людей, помнящих, что 12 часов на доставку телеграммы — это крайне быстро.
— Пап, пап, — не унимался я. — У меня ещё вопрос: а почему ты и дяде Сереже в Москву и бабе Зое в Анапу написал одинаково: «Новым годом. здоровья, успехов, радости»?
— А как надо было? Чё выдумывать? — непонимающие спросил меня в ответ папа и пожал плечами.
Я тоже сразу же начал также пожимать плечами, а как иначе, всё ясно, поэтому даже сейчас, получая в социальных сетях или мессенджерах абсолютно одинаковые картинки или тексты поздравлений, я не удивляюсь, просто в их отправителях течёт кровь тех людей, кто не привык напрягать мозги, выдумывая новый текст для каждой телеграммы.
— Пап, — запыхаясь, произнес я. — Еще вот скажи…
— Так, хватит уже, — папа обернулся и внимательно посмотрел мне в глаза. — Сейчас одного домой отправлю, достал уже!
— Пожалуйста! Пожалуйста… это последний вопрос.
– Хорошо, но только последний, – обрубил папа, и по его голосу было ясно, что обманывать его нельзя.
– Пап, – я произнёс шепотом, будто боялся что нас кто-то услышит. – А почему ты обращался«девушка» к такой немолодой женщине?
– Какой? – Папа начал заливисто смеяться. – Старой?Ей лет 30… Ох сынок, сынок, когда-то для тебя наступит время, и ты будешь думать что 30 — это вообще еще не старость…. Мороженое хочешь?
— Мороженое? — я не мог поверить своим ушам, мороженое на улице зимой да ещё без повода. Это было на грани фантастики.
— А кто нам помешает? – Подмигнул мне папа, хлопая себя по карману. – У меня заначка есть.Только маме, да вообще никому ни слова. Понял? Это мужской секрет!
Я кивнул, предвкушая, как буду откусывать мороженое, как оно будет таять на языке, как его капельки коснутся бугорков нёба, и я почувствую всем нутром молочную негу счастья.
Мои дети так сейчас не умеют так есть мороженое, да и не понимают, как это радоваться любому мороженому, которое тебе купили, и есть любое, какое дали.
Мои зубы сводило от холода и радости, но я не переставал улыбаться.
Когда мы подошли к огромной, как мне казалось, площади, то кругом, словно шатры лагеря, торчали полосатые бело-синие палатки, в которых продавали одежду и обувь.
Мы быстром шагом торопились дальше туда, где начиналась продуктовая линия.
Прям на раскладушках лежали связки сарделек, сосисек, чай, пачки лапши.
— О, такой убить можно, — хохотал папа, протягивая деньги за палку колбасы.
— Так на улице не май, -25, домой придете, отойдет от мороза, — деловито, не вынимая изо рта сигарету, ответила папе продавщица в валенках, подпоясанная шалью.
— Тогда нам ещё вот две, хотя..новый год, гулять так гулять… три бутылки «Буратино», — по голосу папы стало ясно, что он вошел во вкус и стал покупать то, что не входило в мамин список. — А это что?
— Лапша, которую не надо варить!
Папа озадаченно посмотрел на продавщицу.
— Новинка! Станет изюминкой любого стола!
— Берем! — папа подмигнул мне, как сообщнику.
Так главным деликатесом в декабре 1995 на новогоднем столе впервые за много лет, вернее впервые за историю семьи Карпенко стала…лапша быстрого приготовления, но к ней, как к украшению, мы вернемся чуть позже.
Набрав две полных сумки продуктов, мы двинулись к выходу с базара. Приходя мимо бело-голубых палаток, папа резко остановился, нашел глазами новую продавщицу, которая точь-в-точь была похожа на ту, которая продавала нам колбасу:
— А это платье зеленое почем?
В это самое время я отвлёкся на ярко-салатового утёнка с длинным хвостом и прослушал, какую цену назвали папе.
Я смотрел на игрушку, не отрывая взгляд, и мне так хотелось, чтоб Дед Мороз принёс её, а не зелёный свитер с попугаем, как мы с бабушкой и мамой обсуждали. Вернее, бабушка сказала, что нужно просить свитер, «потому что игрушка что? День поиграешь, и всё! А свитер потом всю зиму носить будешь»
— Если брать будете, то скину! — важно говорила продавщица, отпивая из фляжки. — И утку отдам за 30 тысяч, а так она 70 стоит.
Папа вздохнул, достал из заначки деньги.
— А если мало будет или большим очень?
— Жена, у вас какая?
Папа замялся, поставил на снег сумки и начал чертить в воздухе непонятные линии:
— По фигуре, значит, такая. Вот так!
— Тогда зря боитесь, это её размер, – ещё важнее, чем прежде, сказала продавщица и снова отхлебнула что-то из фляжки.
Папа ещё раз то ли выдохнул, то ли вдохнул, махнул руками и выдал:
— Давайте и платье, и этого зверя. Тебе нужно?
Я отчаянно затряс головой, наверное, всем телом, показывая, что нужно, что очень нужно. В это время всё вокруг меня говорило о том, что новогоднее чудо уже случается.
Мы шли домой, я был доволен тем, что меня, как взрослого, отправили с папой за покупками.
Папа шел с важным видом главы семьи, который может позволить себе многое.
И вдруг недалеко от здания общественных бань мы увидели толпу людей.
Папа решил перейти дорогу, чтобы увидеть, в чем дело.
— Беспроигрышная лотерея! Никто не уйдёт без подарка! — кричал зазывала на фоне ковра и стола, уставленного электрическим чайником, сервизом, меховыми тапками и прочими коробками.
— Сейчас мы ещё и тостер выиграем или вафельницу, — подмигнул мне папа.
— Сколько за билетик? О, Серёга. Ванёк, это одноклассник мой, Серёга. Мы вместе с первого класса. Сто лет знакомы. Вот так встреча! Говорят, ты с Таней в город подался?
Папа начал обниматься с пузатым мужиком, толкаться, тот что-то шепнул. Они оба посмеялись, и папа отхлебнул что-то из его фляжки, а затем притянул меня к себе:
— Наследник вот мой!
Народ вокруг смотрел, но как-то робел, не спешил участвовать в такой раздаче подарков.
— Боятся. Боятся рисковать, – важно сказал этот самый Сергей. – Кишка тонка!
Папа мой расправил грудь и полез в карман за оставшейся заначкой. Он достал уже смятые в комок купюры и протянул бывшему однокласснику:
– На! Беру на все!
– Ген, тут только на один билет, но чисто из-за нашей прежней дружбы дам тебе два. Вот твои билеты!
Папа довольно улыбался, в его глазах читалось, что он уже видит себя обладателем нового постельного или даже кофеварки.
– Давай, мелочь, разворачивай и читай! — обратился ко мне этот самый Сергей.
— Чупа-чупс, — прочитал я медленно, потому что почерк был очень неразборчивым.
Я было хотел уже радоваться, представляя, что сегодня точно самый счастливый день в моей жизни — и мороженое, и чупа-чупс, как папа закричал:
— Что-о-о?
— Ген, ты давай спокойнее! Это беспроигрышная лотерея, кто-то может ковёр выиграть, а кто-то — и кусок мыла.
— Сына, давай читай вторую бумажку!
Мои руки от холода не могли развернуть свёрнутый в квадратик тетрадный лист.
— Да быстрее давай! — строго подгонял меня папа.
— Чу-па-чупс! — прочел я уже быстрее, но без прежней радости!
— Что-о-о? — закричал папа ещё громче. — Две сосалки за сто рублей! Да я тебе сейчас вмажу! Отдавай деньги, спекулянт!
Я вжался в пол, вернее, в снег, а папа уже был готов ударить одноклассника.
Народ смотрел и не вмешивался: такое представление, и беспроигрышно-бесплатно.
Мне стало очень страшно, сердце стучало сильнее, чем когда-либо в жизни.
Как откуда не возьмись появилась женщина в валенках, подпоясанная шалью. Она была очень похожа на двух прежних с базара.
— Тааак, что тут началось? В туалет отойти нельзя? Гена? Это ты, Ген?
Папа сразу как-то отступил и, как мне показалось, успокоился даже:
— Тань, что за беспредел? Я похож на лоха?
— Тише, тише, Ген, — умиротворенно ответилаженщина в толстой куртке. — Тиш-тиш, ччччч. Пошли обсудим.
Затем она отвела папу в сторонку, они о чем-то шептались, шушукались, папа отпивал из её фляжки,а я ждал.
Народ вокруг тоже ждал. И Сергей этот ждал, потом Татьяна позвала и его.
И они уже втроем обнимались, шушукались, хохотали и отпивали из фляжки.
Я стоял и ждал, боясь пошевелиться.
Через минут 5 ко мне подошел папа, приобнял, потом потрепал по шапке и уверенно сказал:
— Нормально всё! Разрулил! С папкой не пропадешь. Ещё и в плюс вышли!
К нам подошла довольная Татьяна, протянула пакет, из которого торчала какая-то длинная палка, а ещё сунула мне в руку чупа-чупс.
— Пап, это что?
— Сюрприз от меня новогодний. Модная штукенция! — важно ответил папа, таща с собой две большие сумки с продуктами.
Тогда мы оба и не знали, что эту «самую модную штукенцию» можно было купить раза в три дешевле, вернее, мама через год и купила дешевле, но это было через год.
А 30 декабря 1995 года мой папа уверенно шел по тропинке к мосту через железнодорожные пути.
— А давай полезем обратно также под поездом? — догонял его я, держа в руках пакет с призами в беспроигрышной лотерее и своей новой уткой.
— Нет, сына, теперь точно нет. У папки не та кондиция. Бдительность ушла в спячку.
Забравшись на мост, папа уселся передохнуть прямо на заснеженные доски, а я смотрел на наш огромный, как мне казалось, поселок с высоты.
Мои щеки щипало от мороза, но я был безмерно счастлив.
Мне, ребёнку, было многое невдомек: я не понимал, в какие трудные времена живёт наша страна, я не осознавал, как много папа-токарь трудился, наверное, даже не трудился, а пахал после работы на заказах, так называемых, новых русских.
Папа делал всё, чтобы у нас были какие-то деньги. Без тех его калымов мы бы тогда не выжили, вернее, выжили бы, но не так.
Я не придавал значения тогда всему этому, да и не надо было. Мне было 8 лет, я верил в чудо, я верил в счастье, в мир и людей.
Я не знаю, было ли в те годы у моих родителей пресловутое «новогоднее настроение». Вообще, сомневаюсь, что такой термин тогда существовал. Мне кажется они просто смотрели новогодние фильмы, потому что они им нравились. Мы украшали елку для нашего тихого семейного праздника, а не для создания новогоднего вайба.
Я не знаю, чего мои родители ждали от Нового 1996 года, но я точно помню, как папа с мамой не сидели, сложа руки, как много они работали, как сильно они старались и пыжились, чтоб у меня и у Насти точно всё было.
Об этом всем я не знал и не думал, я радостно тащил утку, зная, что все у нас хорошо.
Идти обратно с базара было не так весело, как туда. Папа молчал, нёс сумки, пёр, как паровоз, и молчал.
Правда, перед поворотом к дому он остановился, вытащил из сумок пакет с платьем и спрятал за пазуху.
— Чччч, маме — ни слова, — икая, выдавил он из себя. — Это наш мужской секрет.
Когда мы пришли домой, то мама сначала отругала папу за то, что он «успел наклюкаться», за то, что он купил шпикачки, а не сардельки, за то, что он купил лишнюю бутылку газировки да еще и выбрал какую-то лапшу.
Тут мама заметила мою новую игрушку:
— Вань, откуда, а?
— Папа купил!
— А ты, Ген, деньги где взял? Где? Или ты вместо гвоздей и винтов теперь деньги делаешь на работе, — мама были белее своих свежепостиранных штор. — И зачем ему это? Что за страшный утёнок!
— Любаня, — папа блаженно улыбался. — Он сам захотел, сам попросил, как я мог отказать? Никак.
— А я как могу отказывать? Легко! — мама громко щелкнула указательным и большим пальцами.
Папа не переставал улыбаться:
— Ну не начинай, а? Я всё купил, телеграммы отправил, деньги все, что ты мне дала до копеечки, до копейки потратил на то, что написала.
— А это на что купил? — мама снова указала на мою игрушку. — Он вообще на Новый год о свитере мечтает. Вот!
Папа не переставал блаженно улыбаться:
— Откуда деньги? Откуда деньги? Это мой новогодний сюрприз! На вот ещё.
Папа протянул маме платье и неожиданно громко закричал:
— Нааааасть, иди ко мне. Одному не разобраться.
Из пакета папа достал бумажный оранжевый фонарик с надписью: «Not for sale», а также несколько тюбиков кремов с такой же маркировкой:
— Это что такое «фор сале?» Переводи! Я не шпрехаю!
Настя начала отчаянно смотреть на английские буквы:
— не…не …не
— Что ты тут мне некаешь? Я вот выиграл вещи иностранные хорошие у одноклассников в лотерее, а ты ни слова не понимаешь!
Настя молчала, мама тоже немного стихла, прижав к груди обновку:
— А сейчас главный мой новогодний сюрприз — папа полез в пакет. — Огромный бенгальский огонь.
— Ого, — громко выдохнул я. — Такого от «длинной палки из пакета» я не ожидал.
— К нему инструкция идет. На этикетке. На вот читай, — папа протянул сестре упаковку.
— Там иероглифы, мам, я как это прочитаю? — начала оправдываться сестра, но тут на помощь пришла бабушка.
— Отойдите все, – она надела очки, затем поднесла к лицу лупу и стала смотреть на чуть помятую упаковку в виде длинной трубки. Наверное, она думала, что так иероглифы станут яснее и понятнее. – Чертовщина какая-то написана, но, Геннадий, тебе, как главе семейства, будем верить. Сказал, что диковинка китайская, так вот завтра и зажжем.
Мы все дружно закивали головами, соглашаясь с бабулей, и она важно пошла разливать по тарелкам холодец, бормоча под нос:
— А утконоса зачем Ване купил? Он ещё на что? Он у Деда Мороза свитер просил!
— Так то у Дед Мороза, а то я, папка родненький, купил, — блаженно улыбаясь, парировал папа, пока мама традиционно для 30 декабря не отправила его пораньше спать.
Утро наступило раньше, чем я мог ожидать, и мы с моим утконосом Борей стали ждать, когда же придёт Дед Мороз.
Папа пил сладкий чай и тоже составлял нам с Борей компанию.
В кухню зашла мама в зеленом платье:
— Ген, опять от тебя одни расстройства.
— Что опять не так, Любаш?
— Платье сзади не застегивается, мало оно мне, — мама заплакала.
— Да делов-то, — папа заулыбался, понимая, что мама простила его за вчерашние самовольства. — Накинь на плечи шаль или чего-то ещё там.. женские ваши штучки.
— Твоя правда, а потом после праздника отнесу к Люсе, чтобы расширила, — согласилась мама.
— Пап, мы на люстру старую повесили фонарик оранжевый, который ты вчера принес. Так красиво стало! — Настя на удивление сегодня была в хорошем настроении.
— А я что говорил? Смекалка! А мама всё заладила: «новую надо покупать! Новую». Ладно пошел я кур кормить, а вы, — папа обернулся в мою и Настину сторону. — Сидите и ждите Деда Мороза, как почувствуете, что ногам стало зябко, так знаете, что это он из своего царства к нам пришел.
Настя стала ехидно хихикать, а я с Борей сел у окна, надеясь увидеть волшебные сани.
Минут через 5 я почувствовал холод, по полу прям сквозило.
— Ваня! Ванюша! Настасья, — раздался голос. — А почему меня никто не встречает.
Я, как угорелый, понесся в прихожую.
Там стоял он. Настоящий. Волшебный. Самый сказочный.
— А сестрица твоя где? — обратился ко мне Дед Мороз так по-доброму, как умеют только настоящие Дед Морозы.
Из комнаты доносилось перешептывание бабушки и Насти.
К нам быстро вышла мама:
— Здравствуй, Дедушка! Не может она выйти, простите её!
— Ну коли не может, то подарок её отнесу, — и тут из красного мешка раздался щенячий лай. — Отнесу Анжелу тогда другой девочке, которая тоже таксу просила, а злая волшебница ей не хотела её дарить.
— Я тут! Я тут, Дед Мороз, — Настя забежала, почти «залетела» в прихожую.
— Ну коли ты тут, то ведите меня к ёлке, песню мне с братом пойте! — Дед Мороз ударил посохом по полу.
— А собака? Она в мешке не задохнется? — нервничала Настя.
— Она там в коробке! Не горюнься!
Я не мог от восторга найти слов.
Дед Мороз пришел. Сам.
— А ты, Вань, чем порадуешь дедушку?
Я рассказал заранее выученный ещё к школьному утреннику стишок и уже готовился к тому, что он достанет из мешка зеленый свитер.
Так оно и получилось, да не совсем.
Дед Мороз протянул мне прозрачный пакет с зелёной кофтой:
— Аккуратно возьми и посмотри внутрь! Не роняй!
Пакет был неожиданно тяжелым. Я сел на пол и стал разворачивать свитер, и увидел…От восторга я завопил, вскочил, снова сел.
Да, внутри свитера лежала Sega.
Мама стояла, прислонившись спиной к распахнутой двери с такими огромными глазами, что я сразу тогда понял, что это Чудо, и мама сама начала верить в Волшебство.
А бабушка без конца шептала одно и то же:
— Дед Мороз сошел с ума!
Мы с Настей, обняв приставку и Анжелу, прыгали, как сумасбродные, несколько минут у ёлки.
— А где Дед Мороз? — я даже не понял, когда он успел исчезнуть.
— Через окно или дверь растворился снежным воздухом. К другим детям пошел, — улыбнулась Настька, и я в тот момент подумал, что надо её такую вредную все-таки любить, а то как она без меня, когда родители старые будут.
— Пап, ты опять всё пропустил? — кинулся я на встречу, когда он заходил в дверь.
— Что пропустил? Не понимаю!
— Пап, приходил сам Дед Мороз! Настоящий! Мне Sega подарил и щенка Насте!
— Как это? Вот я балбес, Ванёк, опять не вовремя пошел кур кормить. И прям игрушечного щенка? Ничего не понимаю. Какую такую Sega? Это книжка такая?
— Паааап, ты че?! Ты опять всё пропустил…
— Так ты мне тогда расскажи, что было?
Я начал подробно рассказывать папе о том, как Дед Мороз в свой мешок засунул коробку с щенком и приставку, как он просил нас с сестрой дружно петь, как он угадал то, о чем мы на самом деле мечтали.
Я рассказывал и рассказывал, узнав лишь в лет 20, как папу потом мама отругала за Анжелу и месяц на него дулась, как папа несколько недель точил ночами какие-то втулки, чтоб мне купить эту подержанную Sega…
Я узнал это позже, а тогда, в канун 1996 года я был самым счастливым ребенком на Земле, но это не конец истории.
Самый главный сюрприз от папы ждал нас всех за новогодним столом.
Среди «Оливье», холодца и «Сельди под шубой» папа поставил миску с лапшой:
— Так, у нас и фонарик китайский, и лапша, и 96 год, он же будет годом Огненной крысы, поэтому всё в тему!
Мама с бабушкой переглянулись, и бабуля, накладывая в тарелку «Мимозу» сказала:
— Знаешь, Геннадий, если бы не Новый год, то я б тебе кое-что сказала, а так давай президента слушать!
Я не помню, что говорил президент.
Наверное, про то, что год был сложный, что нужно верить в лучшее, что в следующем году надо постараться и поднажать, что надо ценить близких и помнить тех, кого с нами уже нет. Он говорил то, что обычно говорят президенты всех стран. Я его не слушал, я и так знал, что все будет хорошо.
Пробили куранты, и со словами «живы будем, не помрём» папа зажег бенгальский огонь.
Мама обняла меня и Настю, но несколько секунд ничего не происходило.
— Вот Танька, стерва, со школы меня вечно…, — начал папа, но замолчал, потому что раздался резкий треск.
Папа вытянул гордо вперед руку, и в это время в потолок нашего зала вылетел залп.
Дикий крик мамы, мои расширенные глаза, как жаль, что тогда не было смартфонов, на которые снимают всё и вся.
— Сувай в салат, — визжала бабуля. — Там потухнет.
Папа перевернул салют в миску с лапшой, и в тот же миг новый залп пробил салатник, и лианы из лапши быстрого приготовления повисли на всех нас, как «изюминка» новогоднего стола — продавщица с рынка не обманула.
— На, — раздался крик мамы, которая сбросила шаль, и попробовала заткнуть ею отверстие.
Третий залп — снова в потолок прям через шаль.
Ее, кстати, мама долго потом хранила и при любой возможности тыкала папу в дыры, как нашкодившего кота в лужу.
С потолка сыпалась известка, какая-то труха.
— Бежим, — с воплем главы семейства никто спорить не стал. — Быстрее!
— Кудааа? — наконец-то завопила Настя, схватившая быстрее на руки Анжелу.
Лишь я молчал, я просто смотрел на лучшее новогоднее шоу в своей жизни.
Папа не слышал воплей, он, насколько это было возможно, вытянул фейерверк вперед и направил по диагонали.
Папа не слышал. Папа бежал! Бежал так, как не бегут факелоносцы на Олимпиаде.
Бежал, как Прометей, дарующий людям Свет! Естественно, Свет фейерверка.
А за «нашим Прометеем» по длинному изогнутому коридору бежали мама, сестра с Анжелой, я и бабушка.
Мама, Настя и я бежали молча, а бабушка без конца выкрикивала что-то новое, вроде:
— Ах ты ирод!
— Анжелу крепче держи!
— Етить твою через колодец!
— Это всё, потому что вы детей не крестите!
Папа не слышал. Он бежал!
Два залпа ударили в потолок коридора по касательной, один — в прихожую.
И вот мы выскочили на крыльцо.
Всё это время в вытянутой руке папы находились длинная палка с фейерверком.
Раздался ещё один залп. Жёлтый. В небо. И пошёл лёгкий дымок. Мы стояли и несколько минут молчали. А что тут скажешь и так всё ясно, сюрприз папы удался!
Не буду рассказывать, как потом дома мы увидели, что папа обжег кисть, что приезжала скорая, что все знакомые удивлялись тому, как мы не поняли сразу, что фейерверк, что…
Не буду рассказывать, потому что это все неважно, ведь всю свою жизнь я знаю, что папин новогодний сюрприз удался на все сто, и ни одна новогодняя комедия, которую я видел за свои почти 40 лет, не сравнится с тем, как мы семьей встречали тот год Огненной Крысы.
Кто-то прочтёт мою историю и скажет:
— Ты чего, Иван Геннадьевич, 30 лет назад все было иначе! Врёшь ты!
А я не буду с вами спорить, я просто рассказал вам, каким я запомнил свой Новый Год в свои 8 лет