Глава 4
На южном направлении, там, где степь упиралась в поросшие лесом высотки, стояла на огневой батарея самоходных артиллерийских установок «Мста-С». Командовал ею подполковник Михаил «Дед» Семенов. Он сидел на броне своей машины, курил самокрутку и смотрел на восток, где небо начинало светлеть грязно-серой полосой. Ночь прошла тревожно. Связь глючила, будто в эфире плавала живая, мыслящая помеха. От соседнего мотострелкового батальона приходили странные сообщения: «Видели огни в лесу. Не наши. Не фосфор. Зеленые такие… И слышали… голоса».
Семенов отмахнулся тогда. Военная галлюцинация — вещь известная. Усталость, стресс. Но сейчас, на холодном рассвете, его собственная костная память, память внука сталинградского артиллериста, беспокойно ныла. Воздух был слишком тих. Не было слышно привычного утреннего пересвиста птиц. Степь молчала.
— Комбат, — к нему подошел молодой наводчик, ефрейтор Гараев. Лицо парня было бледным. — Связь с БКП опять плавает. И… посмотрите на АСУНО.
АСУНО — автоматизированная система управления огнем. Мозг батареи. Семенов спрыгнул с брони, зашел в командирский отсек своей машины. На экране тактического планшета, вместо четких значков целей и своих войск, плыли странные, мерцающие узоры. Иногда проступали контуры, но не техники — какие-то искаженные, угловатые фигуры, словно начертанные дрожащей рукой сумасшедшего. Координаты постоянно «уплывали». Система навигации показывала их то в степи, то в центре Донецка, то глубоко под землей.
— Глюк софта? — спросил Гараев.
— Не думаю, — хрипло ответил Семенов. Он постучал по корпусу планшета, перезагрузил. Узоры на секунду исчезли, потом вспыхнули снова, еще более яркие. И среди них проступили буквы. Не кириллицей и не латиницей. Что-то древнее, руническое, но искаженное, как будто буквы сами были живыми и корчились от боли. — Это… внешнее воздействие. РЭБ какое-то новое.
Но в глубине души он знал, что это не РЭБ. РЭБ глушит. Это же… вползало. Искажало сам код. Меняло нули на единицы не случайно, а с какой-то чудовищной логикой, словно вирус учился думать.
— Переходим на ручное управление и голосовую связь по запасному каналу, — приказал Семенов. — Расчехлить стереотрубы. Старая школа, ребята. Будем работать глазами.
Он поднялся на броню с биноклем. Степь перед ними была пустынна. В двух километрах — опушка леса, откуда ждали условного противника. Но сейчас лес выглядел неестественно черным, густым, словно вырезанным из бархата. И из него, тонкой струйкой, стелился туман. Не белый, а серовато-желтый, как гной. Туман двигался против слабого ветра. Полз к ним.
И тут земля под ногами Семенова дрогнула. Не от разрыва. Это был низкий, протяжный гул, шедший из глубин. Будто проснулся и потянулся кто-то огромный, спавший под степью миллионы лет. САУ слегка покачнулись на лафетах.
— Что это? Контрбатарейка?
— Нет, — отозвался старший лейтенант, командир взвода управления. — Сейсмичка не фиксирует ударов. Это… из земли.
Из леса донесся звук. Сначала один. Потом другой. Ржавые, не смазанные скрипы. Как будто открывались сотни давно заклинивших металлических дверей. Или капканов.
— Комбат! Смотрите! — Гараев указал рукой.
На опушке леса, там, где кончался гнойный туман, появились фигуры. Они выходили из деревьев медленно, неуверенно, будто заново учились ходить. Их было много. Одеты они были в лохмотья формы — и советской, и вермахта, и современной украинской. Все перемешалось. У некоторых не было касок, и в свете утра были видны темные провалы глазниц. Они шли, спотыкаясь, волоча оружие. Но не наступали. Они просто выходили и останавливались, образуя неровную, молчаливую стену.
— Что за черт? — прошептал кто-то из бойцов. — Массовое дезертирство? Сдача в плен?
Семенов навел бинокль. Ледяной палец провел по его позвоночнику. У этих солдат не было лиц. Вернее, лица были, но как будто стертые, размытые, словно кто-то взял мокрую тряпку и smeared черты по черепу. На месте глаз, ртов, носов — лишь гладкая, словно восковая, ткань. И только в центре этой глади зияла темная, глубокая дыра — рот? Ноздря? — из которой сочился тот же желтоватый туман.
— Это не наши и не их, — тихо, но четко сказал Семенов. — Это… ничьи. Оружие!
Он не успел отдать команду открыть огонь. Ибо «стена» зашевелилась. Солдаты-безлики подняли оружие. Но стреляли они не вперед. Они повернули стволы к небу или к земле. И начали… не стрелять. Они начали извергать из стволов не пули, а сгустки того же гнойного тумана. Туман клубился, тяжелый, плотный, и подхватываемый странной тягой, пополз через степь к батарее, извиваясь, как живой.
И понесло запах. Не пороха. Запах сырой земли с могилы, смешанный с химической отдушкой дешевого освежителя воздуха. Запах лжи, пытающейся прикрыть смерть.
— ХИМИЧЕСКАЯ ТРЕВОГА! — заорал Семенов. — ГАЗЫ!
Расчеты бросились надевать противогазы. Но Семенов, уже затягивая ремни своего, с ужасом понял: этот туман вел себя не как газ. Он стлался по земле, обтекая неровности, но главное — он светился. Слабым, мертвенным фосфоресцирующим светом. И где он проходил, трава не увядала. Она… менялась. Стебли вытягивались, искривлялись, покрывались странными, похожими на лишайник, пятнами. Камень, на который падал туман, на глазах покрывался слоем солей, но не белых, а черных, складывающихся в те же рунические узоры, что были на планшете.
Это была не химия. Это была порча. Инфекция, меняющая саму реальность на месте.
Туман достиг первых позиций — окопа, где была пулеметная точка. Солдаты в противогазах лежали, готовые к бою. И тут случилось необъяснимое. Туман, казалось, не просто накрыл окоп. Он в него впитался. И из окопа донесся не крик, а… тихий, хоровой шепот. Тот самый. Солдаты поднялись. Они сняли противогазы. Их лица были спокойны, пусты. Они повернулись и, не глядя на батарею, пошли прочь, в сторону леса, в строй к безликим. Они шли, бормоча что-то, и их камуфляж на глазах менял цвет, выцветая до грязно-серого, сливаясь с туманом.
— Они… они своих забрали, — прошептал Гараев в ужасе. — Что это?
Семенов понял. Это и была атака. Не на тела. На принадлежность. На память. Это «нечто» стирало солдата из реальности, делая его частью себя. Частью этого серого, безликого, вечно шепчущего легиона забытых.
Туман полз дальше, к огневым позициям.
— Орудия! — закричал Семенов, и его голос, привыкший перекрывать грохот канонады, прозвучал хрипло и отчаянно. — Шрапнель! По переднему краю тумана! Огонь!
Прогремел залп. Снаряды разорвались перед волной тумана, осыпая его стальным дождем. Туман на миг отхлынул, вздыбился. И тогда они увидели то, что было в его глубине. На земле, там, где прошел туман, оставались не воронки, а… отпечатки. Огромные, как будто по глине прошелся невидимый исполинский сапог. Или лапа. И из этих отпечатков сочилась черная, маслянистая жидкость.
Залп не остановил туман. Он лишь на секунду задержал его, и тогда из его толщи вырвались фигуры. Не безликие солдаты. Что-то другое. Низкое, приземистое, передвигающееся на четырех конечностях. Оно было слеплено, казалось, из обломков ржавого металла, костей и глины. Вместо головы — вращающийся штырь с приваренным к нему колюще-режущим инструментом. Оно неслось к ближайшей САУ с невероятной, паучьей скоростью.
— По машинам! Бронебойными! Ближний бой! — ревел Семенов, хватая свой автомат.
Раздались выстрелы из крупнокалиберных пулеметов. Бронебойные пули впивались в тварь, высекая снопы искр, но не останавливая ее. Она вцепилась в борт самоходки, ее «голова»-бур начала с диким визгом вгрызаться в сталь.
— Гранату! — крикнул Семенов.
Гараев, преодолев оцепенение, швырнул РГО. Взрыв отшвырнул тварь, разломив ее пополам. Но из обломков не хлынула кровь. Из них повалил тот же желтый туман, а внутри, в разломах, были видны… шестеренки? Провода? Кости? Все сплавлено воедино.
И тогда до Семенова дошло. Это не биология. Это не демонология. Это технология. Чудовищная, извращенная, но технология. Что-то или кто-то умеет перерабатывать материю, память, саму плоть в нечто иное. В оружие забвения. Запад снабжал своих подопечных не только «Джавелинами». Он снабжал их знанием. Знанием, как вскрывать старые раны мироздания, как оживлять боль и ложь, как лепить из праха мертвых и страха живых новых солдат для вечной войны против самой жизни.
Туман был уже в двадцати метрах. Семенов видел, как искривляется воздух над ним, как меркнет свет. Он смотрел на лица своих бойцов — молодых, испуганных, но не сломленных. Они смотрели на него, ждали приказа. Приказа, как воевать с туманом.
И Михаил «Дед» Семенов, внук сталинградца, сделал единственное, что мог. Он выпрямился во весь рост на броне, подставив грудь наступающей чуме.
— Батарея! — его голос грянул, как salvo from the past, голосом его деда на берегу Волги. — Оригинал! Шрапнель! Залп по площадям! ЗА РОДИНУ! ОГОНЬ!
Грохот шести 152-мм орудий, выстреливших почти в упор по надвигающемуся безумию, был самым святым и человеческим звуком в этой исковерканной реальности. Это был звук не поражения. Это был звук яростного, отчаянного сопротивления. Звук памяти, бьющей в набат. Даже если снаряды не могли убить призрак, они могли на время развеять туман. Они могли дать время. Чтобы другие «старики» услышали. Чтобы поняли.
Залп разорвал желтую пелену, отбросил тварей. На мгновение показалась обычная степь, обычное небо. И в этой мгновенной передышке Семенов увидел на горизонте, в сторону шахты «Забытая», вспышку. Не зеленую. Ответную. Красную, как кровь. И ему почудился в грохоте отдаленный, но ясный рев турбин — не самолета, а чего-то большего, древнего, просыпающегося ото сна. Не гнили. Гнева.
Связь в наушнике захрипела, и сквозь помехи пробился знакомый, стальной голос:
— «Печник», я «Сокол». Держись, брат. Мы в курсе. Идем на выручку. Не одни.
Это был голос Майского.
Туман снова сгущался, собираясь в новую, более плотную волну. Но теперь Семенов знал — они не одни. Война «стариков» перестала быть метафорой. Она стала единственным фронтом, где решалась настоящая судьба всего. Фронтом между жизнью и забвением. И на этом фронте его батарея только что дала первый залп.