Глава 3
На северо-востоке, под Ростовом, в частном секторе, который местные называли «Сады», стоял неказистый дом с высокой мачтой на крыше. В доме этом пахло пайкой, старыми книгами и крепким чаем. Здесь жил и работал полковник в отставке Виктор Петрович Майский.
Он не спал. Редкие седые волосы были взъерошены, а глаза, привыкшие сорок лет назад вылавливать в небе едва заметные точки «фантомов», сейчас не отрывались от множества экранов. Здесь была его «клетка» — центр управления беспилотниками, которые парили над линией фронта. Не военных, нет. Гражданских, купленных за свой счет и модифицированных до неузнаваемости. Его «птенцы» — два оператора, студенты политеха — дремали в креслах. Майский же бодрствовал. Он дежурил за всех.
На основном экране — ночная съемка с тепловизора. Лесополоса, дорога, брошенная ферма. Все в холодных сине-зеленых тонах. Тишина. Слишком тихая. Майский давно заметил: перед атакой на фронте наступает не просто затишье, а какая-то выхолощенная, мертвая тишина в эфире. И сейчас она была.
Он переключил канал связи на частоту, которую знал только он и еще несколько таких же «стариков» — коротковолновку, надежную, как камень.
— «Гнездо-1», «Гнездо-1», я «Сокол». Прием.
В наушниках — только шипение космических лучей. И вдруг… Музыка. Далекая, едва уловимая, сквозь шумы. Он узнал ее мгновенно — «Смуглянка». Старая пластинка, которую крутил его отец, тот самый, что прошел всю войну в штурмовом полку. Музыка лилась, прерываясь, как из глубины колодца.
— Отец? — невольно прошептал Майский, и ему стало стыдно за эту слабость. Призрак в эфире. Галлюцинация от усталости.
И тут на экране с тепловизора что-то изменилось. Из леса, оттуда, где должна была быть нейтральная полоса, выползло теплое пятно. Не одно. Десятки. Они двигались не как люди — не цепью, не группой. Они ползли, перекатывались, растягивались по земле амебообразными пятнами. Тепловые сигнатуры были странными, размытыми, будто температура тела у этих… объектов… была неравномерной.
— Костя! Дмитрий! — тронул он за плечи спящих операторов. — Вставайте. Глядите.
Парни вздрогнули, уставились на экран.
— Что это? Диверсанты? В робах с ИК-защитой?
— ИК-защита дает холодное пятно, а не горячее размазанное, — отрезал Майский. — Увеличивай.
Объект в центре кадра заполнил экран. Это было похоже на человека, но… не совсем. Контуры плыли. Тепловизор показывал вспышки адского жара в области груди и головы, а конечности были почти холодными, как у трупа. Объект дергал головой, смотрел прямо в небо, прямо в камеру дрона.
— Боже… — прошептал один из студентов. — Что с его лицом?
На усиленном изображении было видно, что нижняя часть лица объекта будто… текла. Как воск. И оттуда, из этого расплава, тянулась тонкая, невидимая для обычной камеры, но ясно читаемая тепловизором струйка пара. Он что-то говорил. Или пел.
Майский бросил взгляд на спектрометр. Прибор, настроенный на анализ сигналов, забился в истерике. Он показывал не просто радиопомехи. Он показывал структурированный сигнал. Но не цифровой. Он был аналоговым, волнообразным, и его частота совпадала… с частотой мозговых альфа-ритмов человека. Кто-то или что-то вещало прямо в умы.
— Отключай тепловизор! Переходи на оптику! — скомандовал Майский, чувствуя, как по спине бежит ледяной пот.
Кадр сменился. Теперь это была обычная ночная съемка с усилением остаточного света. Лес, поле. И на поле — люди. В камуфляже. С оружием. Они шли ровным строем. Совершенно нормальные. Ничего сверхъестественного.
Студенты переглянулись, облегченно выдохнули.
— Сбоил тепловизор, Виктор Петрович. Глюк.
Майский не отвечал. Он смотрел на этих «нормальных» солдат. Смотрел на то, как они идут. Их шаг был абсолютно синхронным. Не в такт, а именно синхронным, как у марионеток, управляемых одной рукой. Они не оглядывались, не переговаривались. Просто шли. И все их лица, обращенные вперед, были освещены бледным светом луны. И на всех этих разных лицах было одно и то же выражение: пустота, смешанная с блаженной, идиотской улыбкой.
— Это не глюк, — тихо сказал Майский. — Это завеса. Они показывают нам то, что мы готовы увидеть. Солдат. А за этой картинкой…
Он рванул тумблер, переведя дрон на активное сканирование лидаром. Луч невидимого света прошелся по полю. И на вспомогательном экране проступила трехмерная картина. Картина, от которой у студентов кровь отхлынула от лиц.
Визуально солдаты шли. Но их лидарные силуэты… были другие. У некоторых из них из спины, изо рта, из глазниц тянулись тонкие, паутинообразные нити, уходящие куда-то в темноту леса, к той самой шахте «Забытая», что горела зеленым огнем. У других часть тела просто отсутствовала в данных — лидар не видел ее, будто там была дыра в реальности. А у одного… у одного вместо головы лидар показывал pulsating cloud of chaotic data — пульсирующее облако хаотичных данных.
— Что… что это? — задыхаясь, спросил Костя.
— Информационная гниль, — скрипуче прошептал Майский, откидываясь на спинку кресла. Он вспомнил лекции по радиоэлектронной борьбе, вспомнин reports о психотронном оружии, которое всегда считал бредом. — Они… они не совсем здесь. Они как помеха. Живая, разумная помеха, которая вбрасывается в нашу реальность. Их западные кураторы… они нашли способ не просто вооружить, они нашли способ… переписать. Сделать человека передатчиком. Передатчиком чего-то… иного.
Внезапно все «солдаты» на поле разом остановились. Они повернули головы. Все. Синхронно. И уставились в небо, прямо на невидимый для них дрон. Их блаженные улыбки не изменились.
И тогда из всех динамиков центра управления, из наушников, из старых радиоприемников, стоявших на полке, хлынул ШЕПОТ. Тот самый, многоголосый, что слышал дед Игорь. Но теперь он был усилен, искажен электроникой, превращен в леденящий душу цифровой хор:
«СТАРИКИ… В ЭФИРЕ… ВИДИМ… СЛЫШИМ… ПРИДЕМ… ЗА… ПАМЯТЬЮ…»
Затем связь с дроном прервалась. На экране воцарился мертвый, снегообразный шум.
В доме погас свет. Зажужжали аварийные аккумуляторы, выдав тусклое красное освещение. С улицы донесся истошный, нечеловеческий визг — то ли кошки, то ли ребенка. И запах. Тот самый. Стерильной гнили. Он просачивался сквозь стены, сквозь закрытые окна.
Майский вскочил, схватил со стола старый, тяжелый армейский фонарь.
— Ребята, — его голос был спокоен, но в этом спокойствии была сталь. — Баррикадируйте дверь в подвал. Там генератор и архив. Сидите тихо. Не открывайте никому. Понятно?
— А вы?!
— Я должен сделать звонок, — сказал Майский, глядя на старый, проводной телефон, который работал даже при полном отключении электричества. Он поднял трубку. Набрал номер из памяти. Не внуку. Не командованию. Он набрал номер человека, с которым когда-то делил небо и хлеб. Человека, который теперь жил в Сибири, у озера Байкал, и занимался тем, что слушал… слушал голоса земли.
Пока гудки шли в далекую Сибирь, Майский смотрел в черное окно. В отражении красного аварийного света он видел свое лицо — старое, изрезанное морщинами. И за своим отражением, в темноте сада, ему померещилось движение. Множество теней. Они стояли неподвижно, смотрели на дом. И на их бледных, неясных лицах были те же блаженные улыбки.
Трубку на том конце подняли.
— Слушаю, — голос был спокойным, глубоким, как вода в озере.
— Леонид, это Майский, — сказал Виктор Петрович, не отрывая взгляда от окон. — Ты говорил, что слышишь… голоса камней. Шум из-под земли.
На другом конце наступила пауза.
— Слышу, Виктор. Последние дни… особенно громко. Что-то будит их. Что-то зовет.
— Оно уже не просто будит, — тихо проговорил Майский. — Оно выходит. И оно знает наши позывные. Оно хочет тишины. Вечной тишины. Забвения.
Еще одна пауза. Потом голос Леонида стал жестким, деловым:
— Координаты?
— Ростовская, условный квадрат… — Майский продиктовал. — Но дело не в координатах. Они везде, где есть… разлом. Где много боли, которую старались забыть. Где ложь поселилась в саму почву.
— Знаю таких мест, — сказал Леонид. — Буду звонить другим. Нашим. Кто помнит, как пахнет правда. Она пахнет кровью и землей, а не… этим.
В трубке послышался какой-то фоновый шум — не эфирный, а природный. Как будто с той стороны, из Сибири, в ответ на слова Майского завыл ветер в тайге. Или это завыло что-то другое.
— Держись, «Сокол», — сказал Леонид. — Пока есть хотя бы один, кто помнит — у них не выйдет стереть все. Не выйдет.
Связь прервалась.
Майский положил трубку. Тени в саду не двигались. Они ждали. Он подошел к сейфу, открыл его. Там, рядом с орденами, лежал старый пистолет Макарова и… маленькая икона на дереве, с почерневшим от времени ликом. Он взял и то, и другое. Икону повесил на шею, пистолет положил на стол.
Потом он сел перед мертвыми экранами, в красном свете аварийки, и начал вспоминать. Вспоминать все. Каждый самолет, который вел. Каждый товарища, который не вернулся. Каждый клочок родного неба. Он собирал в кулак свою память, как оружие. Потому что понял: это и есть фронт теперь. Фронт воспоминания. И если он дрогнет, забудет хотя бы одну деталь — трещина пройдет не только в его разуме. Она пройдет в самой реальности, и оттуда, из трещины, эти улыбающиеся тени шагнут уже не в сад, а в его дом. В его разум. И сотрут Виктора Петровича Майского навсегда, оставив лишь пустую, улыбающуюся оболочку.
Он начал шептать. Сначала про себя, потом вслух. Стихотворение, которое его отец читал перед боем. Потом песню, которую пели в училище. Он создавал барьер из живых, настоящих воспоминаний. Барьер из того, что не подделать, во что нельзя вселиться. Из любви, из тоски, из настоящей, не стерильной боли потерь.
За окном, в багровом мраке, что-то зашевелилось.