Тетя Шура, мамина старшая сестра, умирала долго и тяжело. Последние три года я фактически жила на два дома: работа, своя семья, а вечером — к тете. Помыть, покормить, уколы сделать, просто посидеть рядом, держа за сухую, пергаментную руку.
Мой двоюродный брат Виталик, сын тети Шуры, в это время «строил бизнес» в Москве. Его «строительство» заключалось в том, что раз в полгода он звонил матери и просил денег, потому что «вот сейчас попрет, мамуль, зуб даю». Тетя Шура вздыхала, доставала из-под матраса похоронные и отправляла.
Когда тети не стало, Виталик примчался первым рейсом. На похоронах он рыдал громче всех, картинно хватался за сердце и пил валерьянку. Я стояла в стороне, отупевшая от горя и усталости, и смотрела на этот спектакль.
Настоящее действие началось на поминках в тетиной двухкомнатной «хрущевке».
Едва гости разошлись, Виталик, уже изрядно принявший на грудь, начал «хозяйским глазом» осматривать квартиру.
— Так, Маринка, — заявил он, развалившись в кресле. — Квартира, понятно, моя. Я единственный сын. Ты тут побели-покрась, мусор этот старый выкинь, я её сдавать буду.
Я молчала. Мне было все равно.
— И вот еще что, — Виталик вскочил и подошел к серванту. Там, за мутным стеклом, стояла гордость тети Шуры — огромный, массивный чайный сервиз. Темный металл, витиеватые ручки, клейма на дне.
Тетя всегда говорила, что это «фамильное серебро», доставшееся ей от прабабки-графини. Она сдувала с него пылинки и доставала только по великим праздникам.
— Сервиз этот я прямо щас заберу, — глаза Виталика алчно заблестели. — Это вещь. Антиквариат. Денег стоит немеряно. Мне как раз на раскрутку надо.
— Виталик, имей совесть, — тихо сказала я. — Тетя еще не остыла, а ты уже вещи делишь. Это её любимый сервиз.
— Заткнись! — взвизгнул он. — Ты тут вообще никто! Приживалка! Ухаживала? Молодец, возьми с полки пирожок. А наследство — моё! Сервиз матери мне обещала!
Он начал с грохотом сгребать тяжелые предметы в спортивную сумку. Чайник, сахарница, сливочник...
— Забирай, — я махнула рукой. У меня не было сил спорить с пьяным хамом. — Забирай и уходи.
Виталик ушел, гордо звеня сумкой, уверенный, что урвал главный куш.
...Нотариус собрал нас через десять дней. Виталик пришел в новом костюме (видимо, уже "освоил" часть будущего наследства), вальяжный, уверенный в себе.
Нотариус вскрыл конверт и монотонным голосом зачитал последнюю волю Александры Ивановны Петровой.
В комнате повисла тишина.
— Что? — первым очнулся Виталик. — Как это? Кому?
— Двухкомнатная квартира по адресу... завещается племяннице, Марине Сергеевне... — повторил нотариус. — В знак благодарности за уход и заботу в последние годы жизни.
Виталик побагровел. Он орал, топал ногами, обещал затаскать меня по судам, доказать, что я опоила старуху психотропными. Нотариус вежливо попросил его покинуть помещение.
Но самое интересное случилось еще через два дня.
Мне позвонил Виталик. Он был пьян в стельку и, кажется, плакал.
— Маринка... Ты знала? Скажи, ты, гадина, знала?!
— О чем, Виталик?
— О сервизе! Я его в скупку понес. К лучшему антиквару в городе! Думал, там серебра килограмм пять, думал, щас как заживу...
Он всхлипнул.
— А этот хрыч старый на меня как на идиота посмотрел. Говорит, это мельхиор. Советский. 70-х годов выпуска. Ширпотреб. Красная цена всему набору — три тыщи рублей на блошином рынке!
Я молчала, вспоминая, как тетя Шура, хитро прищурившись, рассказывала мне историю про «прабабку-графиню» и подмигивала. Она всю жизнь поддерживала эту легенду. Может, специально для Виталика берегла?
— Ты квартиру получила, а мне — три тыщи?! — выл в трубку брат. — Мать родного сына кинула ради тебя!
— Она тебе самое дорогое отдала, Виталик, — сказала я и повесила трубку. — Свою любимую легенду. А ты её за три тысячи продал.
Я смотрела на пустую полку в серванте и впервые за эти дни улыбалась. Тетя Шура была мудрой женщиной. Она знала, что каждый получит то, что заслужил. Кто-то — дом, наполненный памятью, а кто-то — кучу дешевого мельхиора в обмен на совесть.