Первым пришло ощущение тяжелой, ватной боли внизу живота. Потом — гулкий, растянутый звук чужого плача. Я медленно открыла глаза, и белый потолок поплыл передо мной, распадаясь на размытые пятна. От наркоза выходила мучительно, кусок за куском возвращаясь в реальность. Экстренное кесарево. Сын. Где сын?
Я повернула голову, и сердце сжалось от нового удара. Не палата, а больничный вагон. Шесть коек, отгороженных синими занавесками, вездесущий запах хлорки и каких-то лекарств, приглушенные стоны. Я лежала у окна, за которым моросил осенний дождь.
— Медсестра! — попыталась позвать я, но голос вышел хриплым шепотом. — Где мой ребенок?
Из-за занавески появилась усталая женщина в халате.
— Успокойтесь, все в порядке. Мальчика забрали на обработку, сейчас принесут. Отдыхайте.
Она поправила капельницу и скрылась. Я закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Андрей обещал… Он клялся, что все будет по высшему разряду. Отдельная палата, личный врач, все как я хотела. Папа дал денег. Триста тысяч. Он лично перевел их Андрею неделю назад, чтобы мы не заморачивались в последний момент.
На тумбочке жалобно пискнул телефон. Я с трудом дотянулась до него. Сообщение от папы. Простое, короткое, как выстрел.
«Дочь, ты чего в общей палате? Я же перевел теше 300 тысяч на платные роды!»
Кровь ударила в виски. Теше. Он всегда так писал, когда сильно волновался. Я уставилась в экран, буквы расплывались. Мозг отказывался понимать. Общая палата. Платные роды. Триста тысяч.
Пальцы дрожали, когда я набирала номер мужа. Долгие гудки. Наконец, он снял трубку.
— Алло? Кать, ну чего звонишь? Я же сказал, на совещании важном.
Его голос звучал раздраженно, фоново гудели чужие голоса.
— Андрей… — я сглотнула комок в горле. — Я… я в общей палате. Шестиместной.
На той стороне на секунду воцарилась тишина.
— Ну и что? Родила же вроде нормально, сын здоровый. Чего принцессничаешь? Палата как палата. Вон, другие как-то лежат.
У меня перехватило дыхание. Словно ледяной водой окатили.
— Как палата? Папа же дал деньги! Триста тысяч! Где они? Мы же должны были…
— Катя, хватит истерику закатывать! — его голос стал резким, металлическим. — Я устал, мне некогда. Деньги все на месте, не твое дело. Лежи, восстанавливайся. Позже приеду.
Он бросил трубку. Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как нарастает паника, острая и тошнотворная. Позвонила свекрови. Людмила Петровна сняла почти сразу.
— Катюша, милая! Ну как ты? Мальчик-то хороший?
— Людмила Петровна, я в общей палате, — проговорила я, едва сдерживая рыдания. — Деньги… папины деньги…
— Ой, что ты, что ты! — ее голос зазвучал сладко-снисходительно, как будто она успокаивала капризного ребенка. — Тебе сейчас не до этого думать. Главное — малыш здоров. А палата — это ерунда. Молодая еще, чтобы в хоромах лежать. Вон я Андрюшу в семиместной рожала, и ничего, вырос мужчиной. Деньги на счету, не переживай. Все у нас под контролем.
— Но…
— Высыпайся, родная. Завтра навестим.
Связь прервалась. По щекам текли горячие, неконтролируемые слезы. Они смешивались с потом на лбу и соленым привкусом беспомощности. Рядом, за следующей занавеской, женщина тихо плакала от боли. С потолка капала вода в тазик. А где-то в этом здании лежал мой сын, для безопасности которого мой отец отдал круглую сумму. Сумму, которая бесследно растворилась.
Я обхватила себя за плечи, пытаясь унять дрожь. В голове стучала одна-единственная мысль, холодная и четкая: «Меня обманули. Самые близкие люди меня обманули».
И только через неделю я узнала, куда на самом деле ушли папины деньги. Но тогда, в той общей, шумной и чужой палате, я просто плакала, прижав к лицу больничную подушку, которая пахла чужим горем.
Выписывали нас на седьмой день. Процедура была суетливой и безрадостной. Я молча одевала сына в привезенный Андреем комплект, подаренный, как я теперь с горькой иронией понимала, его матерью. Муж стоял рядом, переминался с ноги на ногу и поглядывал на часы.
— Давай быстрее, Кать, машина на платке стоит, — бросил он, не глядя на меня.
Я ничего не ответила. Слабость после операции и тяжелое молчание между нами создавали ощущение вакуума. Всю дорогу он говорил только о пробках, а я смотрела в окно, прижимая к груди сверток с самым ценным, что у меня теперь было. Сын тихо посапывал.
Дома пахло наваристым борщом и свежей выпечкой. Этот обычный, уютный запах теперь резанул как нож. В прихожей нас встретила Людмила Петровна в моем же фартуке с котом.
— Наконец-то мои родные! — воскликнула она, расцеловав Андрея, а затем, чуть холоднее, меня в щеку. — Ой, какая крошка! Дайте бабушке на ручки!
Она ловко забрала ребенка и скрылась в гостиной, даже не спросив, хочу ли я этого. Я осталась стоять в прихожей, чувствуя себя чужой на пороге собственного дома.
— Чего замерла? Раздевайся, — сказал Андрей, уже снимая куртку. — Мама старалась, наготовила.
Я прошла на кухню. На столе действительно стоял свежий борщ, пироги. Людмила Петровна, покачивая внука, командовала сыну:
— Андрюша, передвинь кастрюлю, она на краю стоит. И убери со стола свои бумаги, некультурно.
— Да мам, сейчас, — почти по-детски буркнул он и послушно засуетился.
Я села на стул, чувствуя, как от усталости подкашиваются ноги. Шов ныл тупой болью. В голове стучало: «Триста тысяч. Триста тысяч».
— Как самочувствие, Катюша? — спросила свекровь, садясь напротив и не выпуская ребенка. — Грудью кормить собираешься? Молоко есть?
— Пока не знаю… Врач говорила…
— Надо знать, — перебила она. — Это важно. Я вот двоих выкормила, хоть и не избалована была. Вон, кстати, пока ты в роддоме была, я тут кое-что присмотрела. Диванчик в гостиную. Старый-то совсем просел, сидеть неудобно. А гости у нас бывают.
Я подняла на нее глаза. Она говорила спокойно, деловито, гладя внука по спинке.
— Людмила Петровна, а… а про деньги? Про те самые? — осторожно начала я, ловя взгляд Андрея. Он замер у стола с тарелкой в руке.
— Какие деньги? — свекровь сделала удивленное лицо.
— Которые папа перевел. На платную палату. Я все в общей пролежала.
Андрей громко поставил тарелку.
— Опять за свое? Я же сказал, деньги в безопасности! Ребенок наш общий, так какая разница, кто платил? Главное, что все здоровы!
Его голос звучал неестественно громко, как будто он защищался.
— Именно что разница, Андрей, — тихо, но четко сказала я. — Эти деньги были целевые. На конкретную услугу. Которую я не получила.
— Услугу! — фыркнула Людмила Петровна, качая головой. — Ты, детка, о ребенке думай, а не о деньгах. Всякие там услуги… Мы, слава богу, не алкаши какие, не просадим на ветер. Все в семью, все в дом. Вот этот самый диван — он тоже для семьи. Для комфорта. Ты должна радоваться, что у тебя такая семья, которая все обустраивает.
Я смотрела то на ее самодовольное лицо, то на растерянно-злое лицо мужа. Ком в горле рос.
— Мне нужно отдохнуть, — прошептала я, вставая. — Отдам грудь, и лягу.
— Да, иди, иди, — почти обрадовалась свекровь, словно избавившись от помехи. — Мы тут с сыном управляемся.
Я взяла ребенка и пошла в спальню. Сердце бешено колотилось. Прикрыв дверь, я прислонилась к ней спиной. В комнате стояла тишина, но из-за тонкой стены доносились приглушенные голоса. Я замерла.
Сначала звучал ворчащий голос свекрови:
— …наглость у нее после родов-то появилась. Деньги, деньги… Тоже мне, принцесса.
— Мам, ну перестань, — послышалось сдавленное бормотание Андрея. — Она устала просто.
— Ты ее не распускай! Понял? А то сядет на шею. И отца своего сюда приплетет. Эти деньги — они теперь наши, семейные. Мы же не чужие. А если она будет пилить — ты ей прямо скажи: «Это наш сын, и деньги на него наши». Пусть ее отец еще на хорошую коляску сбросит, у него бизнес, ему не жалко. А нам ремонт в ванной делать надо, я плитку уже выбрала…
Я медленно сползла по двери и села на пол, прижимая к себе сына. Слез уже не было. Был холод. Холодное, ясное понимание, пробивающееся сквозь послеоперационную слабость и душевную боль.
Они не просто украли. Они искренне считали это своим законным правом. «Наш мальчик, наши деньги». Я была для них не женой и матерью их внука, а каналом, дойной коровой с богатым папой. Инструментом для улучшения их быта.
В тот момент, сидя на холодном полу своей спальни, под приглушенный гул их циничного планирования, я впервые за долгие месяцы беременности и слепого доверия почувствовала не жгучую обиду, а нечто иное. Холодную, тяжелую решимость. Это было страшнее.
Прошла неделя. Неделя ледяного домашнего ада, замаскированного под заботу. Людмила Петровна окончательно обосновалась у нас, оправдывая это помощью с ребенком. Помощь заключалась в постоянных указаниях, как мне надо кормить, пеленать и укачивать моего же сына, и в бесконечных разговорах с Андреем о предстоящих улучшениях в квартире.
Я молчала. Я копила силы. С каждым их разговором о новой плитке или технике холодная решимость внутри меня крепла, обрастая плотью и деталями. Мне нужны были доказательства. Не эмоции, не подслушанные обрывки фраз, а железобетонные факты, которые нельзя будет игнорировать.
И я вспомнила про карту. Ту самую, дополнительную карту к общему с Андреем счету, которую он оформил на мое имя года два назад. «На всякий случай, для семейных покупок», — сказал он тогда. Карта лежала в дальнем отделении кошелька, я ею почти не пользовалась, предпочитая свою личную. Но доступ к счету она давала.
Однажды утром, когда Андрей ушел на работу, а свекровь, укачав внука, устроилась в гостиной смотреть сериал, я тихо собралась.
— Людмила Петровна, мне нужно ненадолго съездить в МФЦ, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и устало. — Подать документы на пособие. Там справка из банка нужна о наличии счета.
Она оторвалась от экрана, оценивающе меня оглядела.
— В таком-то состоянии? Да ты еле ходишь. Могла бы и попозже, все равно деньги не скоро придут.
— Лучше сейчас, пока есть силы. Я быстро, — натянула я на себя куртку, чувствуя, как подступает тошнота от волнения. — Ребенок только поел, он проспит пару часов.
— Ну, смотри, не задерживайся, — буркнула она, уже возвращаясь к сериалу. — И телефон не выключай.
Я вышла на улицу, и первый же глоток холодного осеннего воздуха ударил в голову. Ноги были ватными, шов ныл, но я шла, четко ставя одну ногу перед другой. Мой путь лежал не в МФЦ, а в отделение банка, где был открыт наш общий счет.
В банке было тихо и пахло деньгами и кофе. Я взяла талон и села в кресло, сжимая в потных ладонях паспорт и ту самую карту. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Когда на табло высветился мой номер, я подошла к стойке.
— Здравствуйте. Мне нужна детализированная выписка по этому счету за последний месяц, — сказала я молодой девушке-операционистке.
— Вы являетесь держателем дополнительной карты. Удостоверение личности, пожалуйста. Выписка будет только по операциям, совершенным с вашей карты?
— Нет, — твердо ответила я. — По всему счету. По всем приходам и расходам.
Девушка что-то пробормотала про внутренние правила, но, проверив паспорт и увидев, что счет совместный, начала стучать по клавиатуре. Принтер зашумел, выдавая длинную полоску бумаги.
Я взяла лист. Сначала глаза расплывались, я не могла сосредоточиться. Потом дыхание перехватило. Вот он, приход. Триста тысяч рублей. Дата — за два дня до моих родов. Пометка в комиссии: «Перевод от Ивана Сергеевича М. (отец)». Сердце сжалось.
И прямо под этим — расход. Почти вся сумма. Двести девяносто восемь тысяч семьсот. Дата — следующий день. Перевод на счет Л.П. Волковой. Людмилы Петровны Волковой. Моей свекрови.
Я приложила ладонь ко рту, чтобы не закричать. Руки задрожали. Я опустила глаза ниже. Еще через день — платежи. Мебельный салон «Форум» — сто двадцать тысяч. Салон диванов «Комфорт» — восемьдесят пять тысяч. Строительный гипермаркет — остальная сумма.
Все. Все до копейки. Пока я лежала в больнице, боялась за ребенка и думала, что муж вот-вот приедет и все объяснит, они спокойно, деловито раздербанили папины деньги на диван, плитку и бог знает что еще. «Для семьи». Для нашей семьи.
— С вами все в порядке? — услышала я голос операционистки.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Скомкала выписку в сумке и, шатаясь, вышла на улицу. Дождь, начавший накрапывать, показался мне единственным адекватным ответом мира на происходящее. Я села на скамейку у входа, достала телефон. Папин номер был на быстром наборе. Я нажала кнопку и поднесла трубку к уху, глотая слезы ярости и беспомощности.
Он снял почти сразу.
— Доченька? Как ты? Как внук?
— Пап… — мой голос сломался. — Папа, я все узнала.
— Что узнала? Катя, ты плачешь? Где ты? — его тон моментально сменился с радостного на тревожный, командирский.
— В банке. Я взяла выписку. Деньги… Они перевели их свекрови. На следующий же день. А она… она купила диван. И плитку. Все до копейки.
На той стороне повисла гробовая тишина, а потом раздался такой взрыв ярости, что я невольно отодвинула телефон от уха.
— Какие сволочи! Безсовестные твари! Ты немедленно собирай вещи, бери ребенка и приезжай сюда! Сию секунду! Я за тобой приеду! Это же откровенное воровство! Мошенничество!
— Пап, подожди, — перебила я его, и в моем собственном голосе прозвучала неожиданная даже для меня твердость. — Нет. Не сию секунду.
— Как нет?! Катя, ты в своем уме? Ты останешься с этими жуликами под одной крышей?
— Я останусь именно потому, что они жулики, — сказала я тихо, глядя на мокрый асфальт. — Если я сейчас сбегу с ребенком, они сразу превратятся в несчастных брошенных родителей и бабушку. А я — в истеричку, которая все выдумала. Выписку они объяснят «семейными нуждами». Нет. Так не пойдет.
— Что ты задумала? — спросил отец, уже немного успокоившись, но в его голосе зазвучало опасение.
— Мне нужны не крики и скандалы. Мне нужны неоспоримые доказательства и холодный расчет. Как у них. И план. На эмоциях, папа, мы уже проиграли. Теперь их же оружием.
Я говорила это, и сама удивлялась этой новой, холодной и четкой части себя, которая вдруг проснулась где-то глубоко внутри, под грудой обид и разочарований.
— Хорошо, — после паузы сказал отец. Его голос стал деловым, таким, каким он бывал на переговорах. — Что тебе нужно?
— Пока — ничего. Держать связь. Я сфотографирую выписку, пришлю тебе. А сама… А сама пойду домой. Буду милой, слабой невесткой. И буду ждать.
— Ждать чего?
— Их следующего шага. Они же не остановились. Они уверены в своей безнаказанности. Значит, попросят еще. И тогда мы нанесем ответный удар. По закону. И по всем пунктам.
Я положила трубку, долго сидела на скамейке, пока дождь не перестал. Потом встала, поправила плечи и пошла домой. В руке я сжимала не просто бумажку из банка. Я сжимала оружие. А в голове, вместо хаоса и боли, впервые за долгое время выстраивался четкий, пусть и пугающий, план.
Прошло еще несколько дней, насыщенных тягучим, невысказанным напряжением. Я играла свою роль: уставшая, немного отстраненная молодая мама, поглощенная заботами о ребенке. Я молчала, когда Людмила Петровна переставляла вещи на кухне «как удобнее». Кивала, когда она критиковала купленные мной подгузники, советуя более дешевые. Я будто окуталась прозрачным, но прочным коконом, внутри которого копились силы и зрела холодная ясность.
Андрей, видя мое спокойствие, немного расслабился. Видимо, он решил, что я смирилась или поверила в их ложь про «безопасность» денег. Он даже стал чуть ласковее, приносил чай, интересовался, не болит ли шов. Эта новая, осторожная внимательность была хуже прежнего раздражения — она была лицемерной и оттого еще более оскорбительной.
Их следующий шаг, как я и предполагала, не заставил себя долго ждать. Его инициировала свекровь.
Это случилось в субботу, после завтрака. Людмила Петровна, вымыв посуду, торжественно поставила на стол тарелку с дорогими глазированными пряниками — не теми, что покупала я, а другими, «правильными».
— Андрюша, Катюша, присаживайтесь, — сказала она сладким, деловым тоном, каким говорят о чем-то очень важном. — Надо обсудить одно семейное дело.
Мы сели. Андрей выглядел слегка настороженным. Я взяла в руки кружку с остывающим чаем, приготовившись слушать.
— Я тут все думаю о нашем мальчике, — начала Людмила Петровна, щедро кроша пряник в свою блюдце. — Растет он, развивается. И ему нужно пространство. А квартира-то наша, ваша, конечно, но… тесновата. Да и планировка старая.
Я молча смотрела на нее, ожидая продолжения.
— Мы с Андреем уже прикидывали, — кивнула она в сторону сына, который избегал моего взгляда. — Можно сделать отличную перепланировку. Снести эту кладовку у ванной, расширить санузел, сделать современный ремонт. Ванная-то у нас вообще в ужасном состоянии, плитка отваливается. А для внука мы потом детский уголок обустроим.
— Звучит масштабно, — сказала я нейтрально. — Дорого, наверное.
— Ну, что значит дорого! — махнула рукой свекровь, но в ее глазах вспыхнул тот самый знакомый, жадный огонек. — Инвестиции в семейное гнездо! Это самое выгодное вложение. Тем более… — она сделала паузу для драматизма. — Тем более, ребенок-то наш, общий. И жить здесь ему. И вы с Андреем. Это все для вас.
Она отпила чаю, оставив на чашке отпечаток помады.
— Но вот беда, — вздохнула она с театральной грустью. — Денег на такой ремонт, конечно, не хватает. Зарплата у Андрея хорошая, но кредиты… ты же понимаешь. А тут такой шанс!
Я уже понимала, к чему она клонит. Мое сердце билось ровно и гулко, как барабан перед атакой.
— Какой шанс, Людмила Петровна? — спросила я тихо.
— Ну как какой! — она округлила глаза, делая вид, что моя непонятливость ее удивляет. — Твой отец, Катюша. У него бизнес, дела идут хорошо. Он любит тебя и внука. Мы же одна семья! Поговори с ним. Объясни ситуацию. Пусть даст нам взаймы, ну, скажем, еще сотню тысяч. Как заём, конечно! Мы все оформим, расписку дадим. Для старта ремонта, на материалы.
В комнате повисло молчание. Андрей смотрел в стол, его уши были ярко-красными. Он понимал чудовищность этого предложения, но молчал. Всегда молчал.
Я отставила кружку. Звук поставил точку в этой тишине.
— А те триста тысяч? — спросила я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно, почти отстраненно. — Те, что папа уже дал. Для платных родов. Их разве нельзя использовать для этого «семейного» ремонта?
Андрей резко дернул головой вверх, его лицо исказила гримаса злобы и стыда.
— Катя, хватит уже! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. — Ты как заведенная! Деньги, деньги! Я же сказал, они вложены! В наш быт! В этот самый ремонт, если тебе так важно знать! Ты что, бухгалтерша, чтобы все считать?
Свекровь положила руку ему на плечо, успокаивающе. Ее лицо выражало сладкое, снисходительное сожаление.
— Андрюша, не кипятись. Она же молодая, не понимает, — она повернулась ко мне, и в ее глазах не было ни капли тепла, только стальной расчет. — Детка, пойми одну простую вещь. Не дели ты свое и наше. Ты теперь часть нашей семьи. Твои родители… они, конечно, хорошие люди, но воспитали тебя, прости, эгоисткой. Думаешь только о своем комфорте. А семья должна быть единой. Все общее. И деньги, и заботы, и цели. Вот мы и предлагаем общую цель — красивую квартиру для нашего мальчика.
Ее слова висели в воздухе, густые и липкие, как патока. Логика была изумительно извращенной: они украли деньги, предназначенные для безопасности меня и их внука, а теперь я оказывалась эгоисткой, потому что не хотела просить еще.
Я посмотрела на ее самодовольное лицо, на сжатые кулаки мужа. Я увидела ту самую безграничную наглость, которая рождается из абсолютной уверенности в своей правоте и безнаказанности. И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Окончательно.
Я медленно поднялась со стула, оперлась руками о стол. Не потому что слаба, а для эффекта. Я позволила на лице появиться тени сомнения, покорности.
— Хорошо, — сказала я тихо, опустив глаза. — Вы, наверное, правы. Надо думать о семье. О будущем.
Я увидела, как взгляд Людмилы Петровны загорелся торжествующей победой. Уголки ее гут растянулись в едва уловимой улыбке.
— Я поговорю с папой, — добавила я, делая голос еще тише и беззащитнее.
— Вот и умница! — почти просияла свекровь. — Наконец-то ты стала рассуждать здраво. Говори спокойно, объясни, что это для внука. Он не откажет.
— Да, — просто сказала я. — Не откажет.
Я повернулась и вышла из кухни в комнату, где спал мой сын. За спиной я слышала их приглушенные, довольные голоса. Они думали, что я сдалась. Что их план сработал.
Прикрыв дверь, я подошла к кроватке и посмотрела на спящее лицо ребенка. И впервые за многие дни на моих губах появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Холодную, безрадостную, но уверенную.
Их наглость была безгранична. Но я теперь знала, что делать. Когда я сказала: «Хорошо, я поговорю с папой», я увидела в их глазах тот самый жадный, алчный блеск. Блеск самоуверенных хищников, уже считающих добычу своей.
Они только что сами вручили мне последнее доказательство их подлинных намерений. И дали сигнал к началу войны. На их территории, но по моим правилам.
Их торжество длилось два дня. За эти два дня атмосфера в квартире стала невыносимо сладкой и фальшивой. Людмила Петровна напевала, занимаясь готовкой, и отпускала в мой адрес одобрительные ремарки: «Вот видишь, Катюша, как все хорошо, когда в семье мир». Андрей разговаривал со мной снисходительно-ласково, как с ребенком, который наконец-то стал послушным. Они уже обсуждали, какие именно стройматериалы купить в первую очередь, и снова упомянули тот самый диван, который уже стоял на складе магазина, ожидая, когда в ванной закончится «черновая работа».
Я молча кивала, ухаживала за сыном и ждала. Ждала звонка отца. Мы договорились не общаться по телефону, пока я не дам сигнал. Сигнал был простым: смс с одним словом «Готово». Я отправила ее вечером после того разговора на кухне.
Он приехал на третий день, в понедельник, ближе к вечеру. Я знала, что он будет, но не знала точного времени. Это было правильно. Элемент неожиданности был частью плана.
Дверной звонок прозвучал, когда Людмила Петровна как раз демонстрировала Андрею на планшете фотографии сантехники «премиум-класса». Я пошла открывать, оставив их в гостиной.
На пороге стоял отец. Сергей Иванович. Он был в своем обычном строгом пальто, лицо — замкнутая, непроницаемая маска. В руках — не цветы и не подарки для внука, а плотная черная папка. Он вошел, не сказав ни слова, лишь кивнул мне. В его взгляде я прочитала поддержку и вопрос: «Все по плану?» Я едва заметно кивнула в ответ.
— Папа, заходи, — сказала я громко, чтобы было слышно в гостиной.
В дверном проеме появилась Людмила Петровна. Ее лицо сначала выразило удивление, затем мгновенно озарилось широкой, гостеприимной улыбкой. Она увидела не грозного отца обманутой дочери, а «благодетеля», который, как она надеялась, вот-вот согласится дать еще денег.
— Сергей Иванович! Какая неожиданная и приятная встреча! Проходите, проходите в гостиную, не стойте в прихожей! Андрюша, иди сюда, к нам тесть приехал!
Отец снял пальто, аккуратно повесил его и в носках прошел в гостиную. Он двигался медленно, властно, занимая собой пространство. Андрей, вставший с дивана, выглядел растерянным и пойманным врасплох.
— Здравствуйте, — сухо поздоровался отец, не протягивая руки и не делая попыток к более теплому приветствию. — Мы должны поговорить. Серьезно. Присядем.
Он выбрал самое большое кресло, прямо напротив дивана, где сидели они. Это была позиция переговорщика. Я села чуть в стороне, на краю стула, заняв место наблюдателя.
— Конечно, конечно, о чем угодно! — засуетилась свекровь, все еще не оставляя попыток сохранить мажорный тон. — Я сейчас чайку поставлю, у меня отличный травяной сбор…
— Спасибо, не нужно, — отрезал отец. Его голос был ровным, холодным, лишенным каких-либо эмоций. Он открыл папку на коленях. — Разговор будет коротким и по делу. Речь пойдет о трехстах тысячах рублей, которые я перевел на счет своего зятя, Андрея, девятого октября, для оплаты платных индивидуальных родов моей дочери.
Воздух в комнате мгновенно сгустился. Улыбка на лице Людмилы Петровны застыла и медленно сползла. Андрей побледнел и опустил глаза.
— Сергей Иванович, вы что-то не так поняли… — начала свекровь, но отец поднял руку, мягко, но недвусмысленно требуя тишины.
— Я все понял совершенно правильно. Вы, Людмила Петровна, и вы, Андрей, эти деньги присвоили. Целевые средства, направленные на конкретную медицинскую услугу, были на следующий день переведены на ваш личный счет, Людмила Петровна. А затем потрачены на мебель и строительные материалы.
Он вытащил из папки и положил на журнальный столик два листа. Первый — та самая банковская выписка, которую я добыла, с яркими желтым маркером выделенными переводами. Второй — распечатанные чеки из мебельных магазинов, найденные, как я позже узнала, отцом через знакомых.
— Это… это наши общие семейные траты! — выкрикнула Людмила Петровна, ее голос потерял сладость и стал визгливым. — Мы же все делали для семьи! Для Кати и внука! Чтобы им было хорошо!
— Для семьи? — отец слегка наклонил голову. — Интересная трактовка. Моя дочь лежала в шестиместной палате после сложной операции, в то время как вы покупали диван. Для ее комфорта? Это называется присвоение и мошенничество.
— Какое мошенничество?! — вскочил Андрей, его наконец-то прорвало. — Это наши деньги! Вы не имеете права так говорить! Катя — моя жена, ребенок — мой сын! Я решаю, как распоряжаться семейным бюджетом!
— Эти деньги никогда не входили в ваш семейный бюджет, — ледяным тоном парировал отец. — Это был целевой перевод от меня — лично ей, — он кивнул в мою сторону. — На конкретную услугу, которую она не получила. Вы же, пользуясь ее беспомощным состоянием, совершили не что иное, как растрату. По статье 159 Уголовного кодекса. Мошенничество.
Слово «уголовный кодекс» повисло в воздухе, как хлопок дверцы клетки. Людмила Петровна схватилась за сердце драматическим жестом, но отец не обратил на это внимания.
— У вас есть два варианта, — продолжал он, складывая руки на папке. — Первый: в течение двадцати четырех часов вся сумма в триста тысяч рублей возвращается на мой счет. Полностью и без каких-либо условий.
— Вы с ума сошли! — прошипела свекровь. — Деньги уже вложены! В ремонт! Мы не можем их просто так…
— Второй вариант, — перебил ее отец, не повышая голоса, — я сегодня же подаю заявление в полицию о мошенничестве. Параллельно мы, как законные представители пострадавшей стороны — моей дочери, — подаем иск в суд о взыскании неосновательного обогащения. С учетом процентов и судебных издержек. Кроме того, в рамках бракоразводного процесса, — он сделал небольшую паузу, чтобы слова обрели вес, — эти триста тысяч будут признаны личным долгом Андрея и включены в раздел общего имущества. То есть, продавать и делить вы будете не только эту квартиру, но и этот долг. Я думаю, рыночная стоимость дивана и плитки значительно ниже.
Он замолчал, дав своим словам впитаться. В комнате было тихо, лишь слышалось тяжелое дыхание Людмилы Петровны. Лица у моих «родных» стали землисто-серыми. Они смотрели на эти бумаги, на спокойное лицо моего отца, и в их глазах читалось не просто потрясение, а животный страх. Страх перед системой, перед законом, перед человеком, который говорит не на языке семейных склок, а на языке статей, исков и ультиматумов.
Они поняли. Наконец-то поняли, что игра в «наши деньги» закончилась. И началась совсем другая игра.
Свекровь обернулась к сыну, ища поддержки, но он сидел, согнувшись, уставившись в пол, полностью сломленный. Его бравада испарилась без следа. Он был просто мальчиком, которого поймали на воровстве.
— Вы… вы не можете так поступить… мы же семья… — выдавила из себя Людмила Петровна, но в ее голосе уже не было убедительности, только жалкая попытка уцепиться за последнюю соломинку.
— Семьи так не поступают, — жестко сказал отец, вставая. — Двадцать четыре часа. Завтра в это время я проверяю счет. Если денег нет — следующий визит будет не мой. До свидания.
Он кивнул мне, взял папку и пошел к выходу. Я проводила его взглядом. Он не оглянулся.
В прихожей повисла гробовая тишина, которую через секунду разорвал сдавленный, бессильный плач Людмилы Петровны. Андрей поднял на меня глаза. В них были паника, укор и немой вопрос.
Я ничего не сказала. Я просто развернулась и пошла в комнату к сыну. Сердце билось часто, но в груди не было ни злорадства, ни жалости. Была только усталая, холодная уверенность.
Лица у моих «родных» побелели от страха, а не от стыда. Но я знала — это была лишь первая битва. Самая страшная, самая грязная война была еще впереди.
Тишина после отъезда отца длилась недолго. Ее сменила буря. Сначала — истерика Людмилы Петровны, рыдания, причитания о неблагодарности и жестокости мира. Потом — гробовое, зловещее молчание, которое растянулось на весь вечер и следующее утро. Андрей заперся в ванной, потом ушел, хлопнув дверью, и не возвращался до ночи. Я чувствовала, как стены квартиры впитывают эту ядовитую атмосферу отчаяния и злобы.
Но я знала их. Знаю. Унижение и страх у таких людей быстро перерождаются в агрессию. Им нужен был виноватый. И этим виноватым, конечно, стала я. Вместе с моим «алчным» отцом.
Уже на второй день началась атака. Сначала я заметила странные взгляды нашей соседки по лестничной клетке, Нины Ивановны, пожилой и любопытной женщины. Когда я вышла вынести мусор, она, обычно приветливая, лишь кивнула мне холодно и быстро скрылась в своей квартире.
Потом пришли сообщения от двух малознакомых подруг из института. Вежливые, но недоуменные: «Кать, а что у тебя там происходит? Ты в порядке?» На прямой вопрос одна из них смущенно призналась: «Да тут какая-то твоя родственница, кажется, свекровь, в общих чатах пишет… Ну, что ты ее из дома выгнала и отца натравила, чтобы квартиру отобрать. Это же бред?»
Бред. Да. Но искусно слепленный.
Пик наступил вечером. Людмила Петровна, бледная, с трагически поджатыми губами, объявила, что уходит к себе. Она стояла в прихожей с сумкой, уже не сломленная, а исполненная горького достоинства оскорбленной матери.
— Я не могу больше здесь находиться, — сказала она громко, чтобы слышал я и, возможно, стены. — Меня обвиняют в воровстве, шантажируют полицией. Я, которая всю душу вкладывала в эту семью! Я уезжаю, Андрюша. Пока твоя жена и ее отец не посадили меня в тюрьму за диван.
Андрей молчал, опустив голову. Он был жалок.
— Людмила Петровна, — тихо сказала я, останавливаясь в дверном проеме гостиной. — Никто вас не выгоняет. Речь шла только о возврате украденных денег.
Она вздрогнула, как от пощечины, и ее глаза загорелись ненавистью.
— Какие деньги?! Какое воровство?! — ее голос взвизгнул. — Это были семейные деньги! Ты разорила мою семью! Ты отняла у собственного мужа! Ты хочешь оставить своего сына без отца!
Это был спектакль. И я поняла, что зритель уже есть. Из-за приоткрытой двери квартиры напротив мелькнула тень — Нина Ивановна явно прильнула к глазку.
Я сделала шаг вперед. Усталость, слабость, боль — все это отступило перед приливом чистой, холодной ярости. Но я сдержала ее. Вместо крика мой голос прозвучал низко, четко и невероятно спокойно, как лезвие.
— Вы украли. Вы украли деньги, которые мой отец дал для безопасности меня и вашего же внука во время родов. Вы перевели их на свой счет и купили диван, пока я лежала в общей палате после кесарева сечения. Вы поставили под риск мое здоровье и здоровье ребенка. Вы назвали это «нуждами семьи». А теперь вы играете в обиженную бабушку.
Я говорила это, глядя ей прямо в глаза, и каждое слово падало, как камень. Андрей поднял голову, его лицо исказила мука.
— Катя, прекрати… — простонал он.
— Нет, Андрей, я не прекращу. Молчала достаточно. Вы оба считали меня дойной коровой и дурочкой. Дурочка кончилась.
Я повернулась к свекрови, которая стояла, разинув рот. Она не ожидала такого прямого, публичного удара. Она рассчитывала на слезы и оправдания, а не на холодный перечень фактов.
— И если вы, Людмила Петровна, еще раз где-то, в каком-либо чате или в разговоре с соседями, назовете моего отца или меня алчными или в чем-то виноватыми, я не буду звонить папе. Я сама пойду с этой банковской выпиской и вашими же чеками на диван в полицию. И мы посмотрим, кого там сочтут жертвой.
В прихожей повисла тягучая, звенящая тишина. Даже из-за двери напротив перестал доноситься какой-либо шорох. Людмила Петровна побледнела еще больше. Ее игра в «публику» внезапно обернулась против нее самой. Она метнула взгляд на сына, ища защиты, но он снова уставился в пол, беспомощный.
Она ничего не сказала. Сжала губы, дернула плечом и, швырнув на прощание: «Увидимся в суде, милая!» — выскочила за дверь.
Дверь захлопнулась. Я облокотилась о косяк, вдруг ощутив дикую слабость в коленях. Адреналин отступал. Андрей поднял на меня глаза. В них теперь была не злоба, а что-то вроде животного страха и… непонимания. Он видел перед собой не ту покорную Катю, которую знал.
— Зачем ты это сделала? — хрипло спросил он. — Тебе мало? Маму добить захотелось?
Я медленно выпрямилась.
— Я защищалась, Андрей. Просто защищалась. Впервые за очень долгое время. А тебе стоит задать себе другой вопрос: зачем это сделала ты? Твоя мать. И зачем ты ей позволил.
Я не стала ждать ответа. Повернулась и пошла на кухню, чтобы поставить чайник. Руки дрожали, но на душе было странно спокойно. Словно гнойник, который копился месяцами, наконец вскрылся.
Из прихожей донесся звук осторожно закрывающейся двери соседей. Спектакль окончился. Публика разошлась. Но я знала — этот эпизод, этот короткий диалог в прихожей, будет теперь обсуждаться на всех кухнях нашего подъезда. И версий будет много. Но я сказала свою. Впервые за все это время я сказала ее вслух.
И в этом была крошечная, горькая победа.
Тишина, наступившая после скандала в прихожей, была обманчивой. Она не была миром. Это было затишье, насыщенное щелчками клавиш и шелестом бумаги. Они копались в своих чатах, искали сочувствия. А я — готовила контрнаступление.
На следующий день, когда Андрей ушел на работу (теперь он уходил рано и возвращался поздно, избегая меня), я позвонила отцу.
— Папа, нам нужен юрист. Не просто знакомый, а хороший специалист по семейному и гражданскому праву.
— Уже ищу, — ответил он деловым тоном. — Есть пара кандидатур. Ты готова к встрече?
— Больше чем готова.
Мы встретились в нейтральном месте, в небольшом уютном кабинете адвоката Елены Викторовны. Женщина лет пятидесяти, с внимательными глазами и спокойными движениями, выслушала нашу историю, не перебивая. Перед ней лежали копии банковских выписок, скриншоты переписок, где свекровь намекала на «новые вливания», и мои письменные пояснения по датам.
— Ситуация, к сожалению, типовая, — сказала она наконец, снимая очки. — Целевые деньги, переведенные на счет одного из супругов, но фактически присвоенные другим членом семьи. С точки зрения закона, это основание для иска о взыскании неосновательного обогащения. Уголовную статью о мошенничестве здесь, честно говоря, пробить сложно — слишком много «семейных» нюансов, которые следствие захочет списать на бытовой конфликт. Но как инструмент давления — работает отлично.
— Что вы предлагаете? — спросил отец.
— Комплекс. Действуем по двум фронтам. Первый — официальное заявление в полицию. Не для того, чтобы сразу посадить, а для создания серьезного процессуального фона. Повестка, допрос — это действует на людей, не знакомых с системой, отрезвляюще. Второй — подготовка гражданского иска. Требуем не только основную сумму, но и проценты за пользование чужими денежными средствами, компенсацию морального вреда, судебные издержки. Подадим в районный суд по месту жительства.
Она посмотрела на меня.
— Вы готовы к тому, что это окончательно разрушит ваши отношения с мужем и его семьей?
Я посмотрела на отца, потом на свои руки, лежащие на столе. Вспомнила общую палату, запах хлорки и плач чужих женщин. Вспомнила ее самодовольное лицо за столом с пряниками.
— Эти отношения уже разрушены, Елена Викторовна. Они разрушены в тот момент, когда мой муж разрешил своей матери украсть деньги, предназначенные для безопасности его жены и ребенка. Я не собираюсь делать вид, что ничего не произошло.
Юрист кивнула, в ее взгляде промелькнуло одобрение.
— Тогда начнем. Я подготовлю проект заявления в полицию. Вам, Катерина, нужно будет его подписать. И письменное объяснение — подробно, по датам. Без эмоций, только факты.
Мы вышли из кабинета, и мир казался другим — более четким, разделенным на статьи и параграфы. Боль отступала, уступая место сосредоточенности.
Через два дня Андрею пришла повестка. Я увидела, как он побледнел, читая бумагу, доставленную курьером. Он молча положил ее на стол и долго смотрел в стену. Его бравада, злоба, даже жалкая растерянность — все куда-то испарилось, оставив лишь пустоту и страх. Страх перед системой, перед законом, который он считал чем-то абстрактным, не имеющим к нему отношения.
Вечером его телефон зазвонил. Он ушел в спальню, но я слышала сдавленные обрывки: «Да, мам… Нет, я не знаю… Говорят, иск… Да, с процентами…»
После этого звонка он вышел ко мне. Стоял в дверях кухни, похудевший, небритый.
— Катя… — его голос был хриплым. — Давай поговорим. Как взрослые люди.
— Мы и говорим, — ответила я, не отрываясь от чашки с чаем. — Через юристов. Это и есть самый взрослый разговор, когда доверие кончилось.
— Мы же любим друг друга! — вырвалось у него, прозвучав фальшиво и отчаянно. — У нас сын! Мы что, из-за каких-то денег все разрушим?
Я медленно подняла на него глаза.
— Любовь не ворует, Андрей. И не покрывает воровство. И не лжет, глядя в глаза. Деньги — это просто бумага. А вот то, что за этим стоит… это уже не восстановить. Деньги на стол. Потом, может быть, я найду в себе силы выслушать, что ты там хотел сказать.
Он простоял еще минуту, потом развернулся и ушел. Но в его спине я уже не видела прежней уверенности. Он был загнан в угол, и он это знал.
На пятый день после ультиматума отца случилось то, чего они, видимо, страшились больше всего — явка с повинной. Вернее, с деньгами.
Людмила Петровна пришла утром, без предупреждения. Она похудела, выглядела постаревшей, но в ее глазах не было ни капли раскаяния. Была злоба. Сконцентрированная, острая, как жало.
Она молча вошла в гостиную, где я сидела с ребенком. Не садясь, вытащила из сумки толстую пачку банковских купюр в полиэтилене и бросила ее на журнальный столик. Ровно триста тысяч. Пачка легла с мягким, жирным стуком.
— Забирай, — прошипела она. — Свое злосчастное золото. Натешилась?
Я не стала проверять, не стала пересчитывать. Я просто посмотрела на эти деньги. На эту пачку, ради которой они рисковали моим здоровьем, разрушали семью, теряли человеческий облик. Мне стало физически плохо.
— Диван вернули? — спокойно спросила я.
— Не твое дело! — выкрикнула она, и в ее голосе прорвалась вся накопленная ярость. — Кредит взяла! У друзей заняла! Всю жизнь теперь отдавать буду из-за твоей жадности! Довольна?
Я посмотрела на ее искаженное злобой лицо, на тонкую дрожь в руках. Она смотрела на пачку денег не как на возвращенное чужое, а как на отнятое у нее лично, кровное. Как на ампутированную конечность.
— Нет, — честно ответила я. — Я не испытываю от этого удовольствия. Только брезгливость.
Она сделала шаг ко мне, и я невольно прижала к себе сына.
— Ты все разрушила, — сказала она уже тихо, но от этого слова стали еще страшнее. — Ты разрушила мою семью. Я этого никогда не прощу. Никогда.
Она развернулась и ушла, хлопнув дверью так, что вздрогнули стены.
Я сидела одна в тишине, рядом с деньгами и спящим ребенком. Победа была на моей стороне. Деньги вернули. Закон был на моей стороне. Но в комнате пахло не справедливостью, а пеплом. Пепел сгоревшего доверия, пепел иллюзий, пепел той семьи, которой, возможно, никогда и не было.
Она смотрела на эти купюры с такой ненавистью, как будто это была ее плоть. И я поняла — что бы ни случилось дальше, какую бы форму ни приняла наша жизнь, прощения не будет. Ни с ее стороны. Ни, что страшнее, с моей.
Деньги, лежавшие на столе, были больше, чем просто возвращенной суммой. Они были границей, чертой, проведенной в пепле. Молчаливым свидетелем того, что война, пусть и малая, окончена. Но мир после нее не наступал. Наступало другое состояние — тяжелое, неопределенное затишье.
Андрей после возврата денег словно провалился в апатию. Он механически ходил на работу, возвращался, молча ужинал, смотрел в экран телефона, ничего не видя. Полиция, получив от нас уведомление о возврате средств и нежелании продолжать уголовное преследование (как и советовал юрист), приостановила проверку. Гражданский иск мы отозвали. Формальные угрозы исчезли. Осталась лишь выжженная территория наших отношений.
Он пытался заговорить несколько раз. Неуклюже, с запинкой.
— Катя, может, съездим куда? Отдохнем… — говорил он, глядя куда-то мимо меня.
— С грудным ребенком после операции? Ты серьезно? — я отвечала, и мой голос звучал ровно, без злости, просто констатируя факт.
Злость ушла. Ее место заняла усталая ясность. Я видела перед собой не монстра, а слабого, запуганного мужчину, который на всю жизнь остался мальчиком под каблуком у властной матери. Он не украл деньги из жадности. Он отдал их, потому что боялся ей перечить. Потому что для него «мама сказала» всегда было сильнее «жена нуждается». Эта слабость оказалась страшнее любого злого умысла.
Однажды вечером, недели через две, он не выдержал. Я укладывала сына, когда он зашел в комнату и сел на краешек кровати, спиной ко мне.
— Я все испортил, — сказал он в тишину, прерывающимся голосом. — Я знаю. Я… я просто не знал, как ей отказать. Она всегда… она всегда решала за меня. Говорила, что так лучше. И с деньгами… она сказала, что это по-взрослому, что мы вкладываем в семью, а ты ничего не потеряешь, все равно рожают все в общих палатах…
Он говорил, сбиваясь, оправдываясь, и в его словах не было лжи. Была жалкая, неприглядная правда.
— А когда твой отец приехал… и ты так посмотрела… я понял. Я все понял. Но было поздно. Ты ненавидишь меня.
Я закончила укачивать сына, положила его в кроватку и накрыла одеялом. Потом повернулась к Андрею.
— Я не ненавижу тебя, Андрей. Мне просто все равно. Ненависть — это тоже чувство. А у меня его нет. Есть понимание, что ты не тот человек, рядом с которым я могу чувствовать себя защищенной. Ты не защитил меня тогда. И не защитишь в будущем. Потому что на первом месте для тебя — не я и не наш сын. А страх перед матерью.
Он сжался, как от удара.
— Я могу измениться! — вырвалось у него. — Я уволюсь с работы, мы уедем в другой город! Начнем все с чистого листа! Ради него, — он кивнул на кроватку.
— Это и есть побег, — покачала головой я. — Ты снова предлагаешь не решить проблему, а убежать от нее. От себя. Я не хочу начинать с чистого листа, где на этом листе будет все тот же ты. Сломленный и виноватый. Мне нужен партнер, а не еще один ребенок, за которым нужно ухаживать.
Он расплакался. Тихо, по-мужски нелепо, уткнувшись лицом в ладони. Я наблюдала за этим и чувствовала лишь пустоту и легкую брезгливость. Эти слезы были о нем, а не обо мне или нашем сыне. О том, как ему страшно и тяжело.
— Что же нам делать? — пробормотал он сквозь пальцы.
— Я не знаю, что делать тебе, — сказала я честно. — Мне нужно время. Чтобы понять, как жить дальше. Отдельно от тебя. Я забираю ребенка и уезжаю к родителям.
Он вздрогнул и поднял заплаканное лицо.
— Ты… подаешь на развод?
— Я не знаю. Пока — нет. Я просто ухожу. Чтобы думать. Чтобы дышать воздухом, в котором нет этого вечного страха, манипуляций и запаха чужих денег. Деньги на квартире лежат. Там ровно триста тысяч. Мои родители помогут мне снять жилье. А дальше… дальше видно будет.
На следующее утро я начала неспешно собирать вещи. Не все, только самое необходимое для себя и ребенка. Андрей молча наблюдал, сидя в гостиной, и в его глазах читалась паника человека, который видит, как рушится привычный мир, а он не в силах ничего сделать. Он так и не спросил, как же ему измениться. Он просто ждал, что я передумаю.
Когда сумки были собраны, я надела на сына уличный комбинезон, сама накинула куртку. Подошла к прихожей, где на тумбочке все еще лежала та самая пачка денег в полиэтилене. Я взяла ее и положила в сумку к детским вещам.
Потом обернулась. Андрей стоял в дверном проеме гостиной, бледный, потерянный.
— Я позвоню, когда мы устроимся, — сказала я. — Можешь навещать сына. В присутствии меня или моих родителей.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Я взяла коляску, открыла дверь и выкатила ее в подъезд. Потом вернулась за сумками. Последний раз окинула взглядом прихожую — его потертые тапочки, зеркало, в котором я когда-то видела счастливую невесту, крючок с его курткой.
— Катя… — хрипло произнес он.
Я остановилась, но не обернулась.
— Прости.
Я так и не ответила. Потому что не было что ответить. «Прости» — это слово для мелких провинностей. Не для предательства, которое разъедает все основы.
Я вышла, закрыв за собой дверу. Не хлопнула. Закрыла. Тихо.
На улице был прохладный, свежий день. Я вздохнула полной грудью, и в легкие ворвался воздух, не отравленный ложью и страхом. Я наклонилась к коляске, поправила одеяло на лице сына.
— Все, малыш, — прошептала я. — Поехали.
Я взяла коляску и пошла по двору к выходу, где меня ждала папина машина. Я не оглядывалась на окна нашей квартиры. Впереди была нелегкая, неизвестная жизнь. Одинокая. Но своя. Настоящая. С деньгами на отдельную квартиру, которые мне вернули. Спасибо, папа.
И с маленьким теплым комочком в коляске, ради которого стоило стать сильной. Сильнее страха, сильнее чужой жадности, сильнее самой себя вчерашней.