«Завтра я узнаю, какую будущую главу напишет это перо первым своим словом».
Эти слова прозвучали у меня в голове так ясно, будто кто-то прошептал их на ухо. Я открыла глаза.
Утро. Суббота.
За окном моросил дождь, небо было свинцовым, скучным. Но внутри — светло и невероятно спокойно, как после долгого, честного разговора. Я потянулась, и тут же услышала возню на полу.
Чернильный Ёж, растянувшись на спинке стула, пытался сохранить остатки достоинства. Напротив него, в позе обожающего поклонника, лежал Барсик. Рыжий кот мурлыкал, как трактор, и время от времени протягивал лапу, чтобы нежно, почти благоговейно, тронуть колючий бок.
— Убери лапу, пушистая бесстыжая туша, — шипел Ёж, но без прежней ярости. — Я не подушка! Я — многомерная сущность, упакованная в колючую оболочку! Иди ешь свой вискас!
Барсик в ответ лишь зажмурился от блаженства и громче замурлыкал.
А рядом, под кроватью, копошился Грибар. Он нашел старый носок, с энтузиазмом таскал его по полу, оставляя за собой блестящие чернильные следы, и время от времени радостно хлюпал: «Мрр-бульк!». Потом он вдруг заметил свой собственный хвост, сделал круг, попытался его поймать, запутался и мягко плюхнулся на бок.
Я рассмеялась. Звонко, от души. Этот смех был таким лёгким, будто я сбросила с плеч всё — и страх, и сомнения, и тяжесть лет.
Только тогда я заметила тишину. Ту самую, домашнюю, уютную, но… слишком тихую. Ни детских голосов, ни шагов, ни даже привычного гула из-за двери Пашиной комнаты.
Я вышла из постели. Пусто. В детской — пусто. В гостиной — пусто. На кухонном столе стоял завтрак: омлет, тосты, кружка. И записка.
«Доброе утро, дорогая! Не переживай и не теряй нас. Мы с девочками уехали — они захотели к бабушке, на все выходные. Вернёмся к вечеру воскресенья. Ты отдохнёшь хорошо. И я подумаю. Обо всём. О нас. О твоих словах. Паша.»
Я перечитала строчки несколько раз. В них не было ни злости, ни упрёка. Была… усталость. И капитуляция. Он отступил. Дал пространство.
С улыбкой я налила себе кофе и вернулась в комнату, к столу. К книге-зеркалу Артёма.
Ладонь с отметиной легла на переплёт. Кожаный чехол согрелся, завибрировал — тихо, настойчиво. Книга сама раскрылась на чистой странице. И на ней, будто невидимой рукой, начали проступать буквы. Чёткие, тёмно-синие, с лёгким золотым отливом.
«Сегодня. Ночь Йоля. 23:00. Дом твоей бабушки.»
Я отдёрнула руку. Сердце забилось чаще, но не от страха. От узнавания. Так вот как. Это не случайность. Не просто украденная книга. Это… приглашение. Или ловушка? Или и то, и другое сразу.
— Ну что, соавтор, — раздался голос с полки. Ёж, наконец отбившись от кота, сидел на словаре и смотрел на меня своими золотыми глазами. — Письмо из дома призраков? Или меню на ужин?
— Это Артём, — сказала я тихо. — Или Орден. Они знают. Они ждут. Сегодня ночью.
— В ночь Йоля? — Ёж прищурился. — Самую длинную ночь в году, когда граница между мирами истончается до паутинки? Как романтично. И как предсказуемо. Эти ребята с их орденами всегда обожают символику. Ну что, поехали на бал-маскарад?
— Но как? — я провела пальцем по строчкам в книге. — Как моя книга, моя старая выдумка, мой замысел… стал частью этой реальности? Как Артём из персонажа стал… наблюдателем? Соавтором? Противником?
— Милая, — вздохнул Ёж. — Ты же сама писала об этом. Разве ты не помнишь? «Идеи, оставленные без внимания, обретают собственную волю. Сюжеты, лишённые конца, ищут автора в реальном мире». Ты написала это в своём блоге три года назад. Похоже, твои слова были не просто красивой метафорой. Они были… инструкцией. Предупреждением. Ты разбудила спящие сюжеты. И они пришли за тобой. Теперь вопрос: ты их гостья или хозяйка?
Его слова висели в воздухе, тяжёлые и ясные. Я открыла бабушкину шкатулку. Три артефакта лежали на бархате: медный Ключ Принятого Прошлого, тёплый Осколок Утреннего Окна и мерцающее Перо Окончательного Выбора. В тот момент, когда мой взгляд упал на них, по ним пробежала лёгкая, почти невидимая дрожь — будто рябь по воде. Они отозвались. Знали. Чувствовали приближение ночи.
— Они готовы, — прошептала я. — И я… я тоже.
Ожидание стало невыносимым. Комната сжалась до размеров птичьей клетки, воздух загустел от нетерпения. К обеду я уже не могла сидеть на месте. Я металась, как тень, пока наконец не схватила старый походный рюкзак и не начала бездумно сгребать в него самое важное.
Бабушкина шкатулка с тремя артефактами — их свечение пробивалось сквозь дерево и бархат, тёплыми точками ложась на ладонь. Медная юла, всё ещё хранящая в глубине инерцию последнего вращения. Книга-зеркало в кожаном переплёте, холодная и молчаливая, но живая под пальцами.
— В корзину, говоришь? — Чернильный Ёж фыркнул, разглядывая плетёную лукошку, доставшуюся от бабушки. — Я не котлета, чтобы меня так транспортировать. Я — сарказм в колючей упаковке.
Но он забрался внутрь, устроился на мягком шарфе и лишь ворчливо похрустел иголками.
Грибар, почуяв движение, выкатился из-под дивана. Он посмотрел на корзину большими, влажными глазами, хлюпнул вопросом, а потом, получив кивок, грациозно (насколько это возможно для бесформенного комка чернильной нежности) всплыл внутрь, устроился у ног Ёжа и сразу замурлыкал тихими, булькающими трелями. Барсик, сидевший на пороге, издал звук глубокой, трагической обиды. Его взгляд говорил: «Ты берёшь это… это чернильное недоразумение, а меня, твоего верного, пушистого…»
— С котами в общественном транспорте, — вздохнула я, чеша его за ухом, — настоящая мистерия. Держи крепость, генерал. Мы вернёмся.
И мы вышли. Город встретил нас предзимней сыростью и серым, низким небом. Но в воздухе уже висело что-то — не холод, а ожидание. Как пауза перед первым аккордом.
Автобус был полупустым. Я устроилась у окна, корзина — на соседнем сиденье. Ёж, приподняв край шарфа, вёл свои наблюдения. Его шёпот был похож на шелест переворачиваемых страниц.
— Объект: человек в очках, — доносилось из корзины. — Книга: «Как перестать беспокоиться и начать жить». Открыта на пятнадцатой странице. Загиб на уголке свидетельствует о многократном, безнадёжном возвращении. Гипотеза: он не ищет жизнь. Он ищет закладку, которую потерял три года назад. Трагично. И по-своему поэтично.
Грибар, уловив запах булочки у девушки напротив, высунул нос. Его усики-кляксы задрожали. Он издал тонкий, жалобный звук, будто скрип пера по пергаменту.
— Ой, какая милашка! — просияла соседка-бабушка, заглядывая в корзину. — Это хорёк такой плюшевый?
— Это кризис среднего возраста, материализовавшийся в форме, удобной для переноски, — отозвался Ёж, невидимый под тканью.
На пересадке, когда мы выскакивали на тротуар, из-за угла метнулся велосипедист. Ветер от него взметнул полы моего пальто. Из корзины донёсся возмущённый шёпот:
— Маньяк на двух колёсах! Летит, будто за ним гонится сюжетный дедлайн! Ещё немного — и он станет живой иллюстрацией к главе про неотложную помощь!
Я рассмеялась, но смех застрял в горле. Ибо сквозь городской гул, сквозь смех и ворчание, пробилось другое чувство. Чувство взгляда. Не любопытного, не случайного. Холодного, прицельного, липкого. Как прикосновение слизня к голой коже. Я резко обернулась. Толпа. Сумерки. Ничего. Но ощущение не уходило. Оно висело за спиной невидимой тяжестью. Кто-то шёл по нашим пятам. Неотступно.
К шести, когда автобус, наконец, выкашлял нас на окраинной остановке, небо было уже густого индигового цвета, а звёзды проступали сквозь дымку, будто проколы в бархате ночи. Дом бабушки стоял в глубине участка, за спящим садом. Он не просто выглядел — он смотрел. Окна, тёмные днём, теперь поглощали отсветы зари, превращаясь в гладкие, глубокие глаза. Резные наличники казались не деревянными, а вырезанными из самой тени. Воздух был морозным, острым, и в нём звенела та самая, йольская тишина — не отсутствие звука, а его концентрация, ожидание гимна, который вот-вот должен прозвучать.
Мы вошли. Дом встретил нас не просто запахом — объятием. Пахло печью, которую не топили давно, но которая помнила тепло. Пахло сушёными яблоками и воском. И под этим — лёгкий, едва уловимый запах озона, как после близкой молнии. Дом был не просто готов. Он был насторожен.
— Ну вот и финишная прямая, — Чернильный Ёж выкатился из корзины на пол, отряхивая несуществующую пыль. — Место силы заряжено, как кошка перед прыжком. Чувствуешь, как тишина вибрирует?
Он был прав. Тишина была не пустой. Она гудела едва слышно, низко, где-то на границе слуха, будто гигантский камертон привели в движение. Я кивнула, не в силах ответить. Мой взгляд упал на шкатулку. Три артефакта лежали смирно, но их свечение… оно было не ровным. Оно пульсировало. Медленно. Глубоко. Как три сердца, бьющихся в одном ритме.
— Без десяти одиннадцать, — сказал Ёж, хотя я не спрашивала. Его золотые глаза прищурились, наблюдая за артефактами. — Окно открывается. Смотри — Ключ теплеет. Чувствуешь исходящее от него тепло? Это не температура. Это ностальгия, разогревающая дерево. Осколок… видишь, как свет в нём колышется? Это не отражение. Это желание, которое не может удержать форму. А Перо…
Он замолчал, наклонив голову.
— Оно просто ждёт. Ждёт твоей руки. Самый опасный инструмент — тот, что жаждет быть использованным.
Я положила ладонь на крышку шкатулки. Дерево было не холодным. Оно было… созвучным. А под кожей отозвалась отметина на запястье — не зудом, а тихим, нарастающим гулом.
И тогда это случилось.
Сначала за спиной, у самого основания черепа, возникло лёгкое давление. Не боль. Скорее… толчок. Чёткий, неоспоримый, как рука, мягко подталкивающая вперёд. Я дёрнула плечом, оглянулась — никого. Но ощущение не исчезло. Оно переместилось внутрь — в солнечное сплетение, сжалось там тёплым, плотным комком решимости.
И артефакты откликнулись. Все три одновременно.
Ключ издал тихий, мелодичный звон, будто по нему ударили невидимым молоточком. Осколок вспыхнул на миг так ярко, что я зажмурилась. А Перо… Перо просто приподнялось над бархатом на волосок, зависло в воздухе, и его капля света забилась, как живая.
— Что-то… — начала я, но голос сорвался.
— Да, — коротко бросил Ёж. Его иглы приподнялись, издав сухой шелест, похожий на предупредительное шипение кошки. — Это не я. И не Орден. Это само место. Оно устало ждать. Оно помнит ритуалы, которые здесь совершались веками. Оно знает своё время. И сейчас оно говорит тебе: хватит ждать. Начинай. Пока окно не закрылось. Пока звёзды не ушли.
Это был не голос. Это было знание, пришедшее не в голову, а в кости, в кровь. Я не думала. Я помнила то, чего никогда не знала.
Я отодвинула кресло, освободив середину комнаты. Потом поднялась в библиотеку.
Большое зеркало в резной раме ждало меня. Оно было не просто чистым — оно было глубоким. Я взяла его, ощутив под пальцами не холод стекла, а лёгкую, живую пульсацию.
Установила напротив окна, так, чтобы в нём, как в чёрном воде, тонули первые звёзды.
— Граница, — прошептала я, и слово повисло в воздухе твёрдым кристаллом.
Потом я выложила перед зеркалом три артефакта. Ключ из тёмного дерева — слева. Осколок стекла с внутренним светом — в центре. Перо с каплей звёздного вещества — справа. Они легли не просто так. Они легли правильно. Их свечение синхронизировалось, замерло в едином, тихом такте.
Соль я насыпала прямо из пачки. Белая, грубая, пахнущая морем и древностью. Круг вышел кривым, дрожащим, как линия на карте, нарисованная в темноте. Но в этой кривизне была своя правда — правда руки, которая не боится ошибиться. В круг вошли зеркало, артефакты, и я сама.
Я встала в центр. Взяла медную юлу. Раскрутила. Она сошла с ладони и запела — не жужжанием, а низким, вибрационным гулом, который отдавался в полу, в стенах, в зубах. Он настраивал мир, как камертон.
И тогда из меня, из самого тёмного, тихого уголка памяти, поднялась песня. Не на знакомом языке. На языке дома, сада, спящих под снегом корней. Простые, односложные слова о звёздном холоде, о глубине земли, о тонкой плёнке льда на границе между «было» и «будет». Голос был чужим и самым родным одновременно.
Я начала двигаться. Это не был танец. Это было проявление. Жест к Ключу — широкий, принимающий, как объятие. К Осколку — нежный, бережный, как прикосновение к хрупкой росе. К Перу — резкий, решительный, удар меча, рассекающий невидимые путы.
Я подошла к Ключу, подняла его. Он отозвался тяжестью всех сделанных и не сделанных выборов.
— Прошлое, — мой голос прозвучал в звенящей тишине, как удар колокола. — Я беру тебя. Весь. Со шрамами, с пылью, с забытыми ключами в дверях, которые я сама заперла. Ты — моя земля. Моя тяжесть. Моя опора.
От Ключа по соляному кругу разбежались волны тёплого золота. Они лизали мои ступни, наполняя их силой.
Я повернулась к Осколку. Он лежал, и в его сердце пылали крошечные солнца: я за письменным столом, я смеющаяся, я смотрящая в лицо страху без дрожи.
— Настоящее, — выдохнула я, и дыхание стало облаком. — Я выбираю тебя. Этот миг. Этот страх. Это желание. Я здесь. Я живая. Я хочу.
Осколок вспыхнул ослепительной лазурью. Свет затопил комнату, выжег тени, на миг превратив ночь в чистое, безвременное утро.
И последним — Перо. Я взяла его, и оно впилось в пальцы не болью, а током. Энергия билась в нём, как аортальная кровь.
— Будущее, — сказала я, и слова стали железными. — Я пишу тебя. Моей волей. Моей кровью. Моими ошибками и моей правдой. Я не прошу. Я приказываю быть.
И в этот миг — взрыв.
Три света — золотой, лазурный, ослепительно-белый — выстрелили из артефактов, сплелись в одну огненную косу и ударили в зеркало. Зеркало не разбилось. Оно взорвалось внутрь себя. Поглотило свет, переварило его и изрыгнуло обратно — но уже не лучом, а целой рекой переливающегося, живого сияния. Радужный поток хлынул к потолку, бился о него, искал выход и, не найдя, начал кружиться, образуя сияющий вихрь.
Воздух загудел. Запах озона стал ядрёным, хлестким. За окном звёзды дрогнули, а потом, медленно, невероятно, начали сползать с своих мест, выстраиваясь в зловеще-прекрасный, математически точный узор — печать на небесном пергаменте.
Я стояла в эпицентре, с Пером, горящим в руке как белая звезда, чувствуя, как вселенная бьётся в такт моему сердцу. В этот миг, на пике, когда магия уже хлынула в мир обратным приливом…
…дверь в гостиную тихо открылась.
Не скрипнула. Открылась. Бесшумно.
На пороге стоял он.
Артём.
Настоящий.
Высокий, прямой, в той самой куртке, которая сейчас казалась доспехами. Его каштановые волосы были убраны строже, скулы — резче, а в серых глазах не было ни намёка на учёного или курьера. В них читалось нечто древнее. Изумление. Глубокое, неподдельное уважение.
Он сделал шаг. Его сапог ступил на соляную линию. Круг взвыл, как раненый зверь, но не разомкнулся — свет лишь затрепетал, заискрился.
— Катя, — его голос был тише шума энергии, но я услышала каждую букву. Он звучал не из горла. Он звучал внутри. — Ты не должна была начинать одна.
За его широкими плечами, в тесноте коридора, замерли двое других — закутанные в тёмные плащи, с капюшонами, скрывающими лица. Орден...
#екатеринакнижная