- Дом теперь пустой, дед. Я не знаю, зачем туда идти, — глухо сказал Степан, комкая шапку у свежей могилы матери. Ветер с Катуни пробирал до костей, но холод внутри был страшнее. Степану сорок два. Деньги есть, дом — полная чаша, а жить незачем.
Октябрь на Алтае - время суровое: снег то ляжет, то растает, под ногами грязь вперемешку с ледяной крошкой.
Соседи и родня начали потихоньку расходиться, прыгали по машинам, чтобы успеть до темноты.
- Ну, Степа, и мы пойдем, - тронул его за плечо дед Захар. - Мать не вернешь, а так и самому застыть недолго.
Захару было восемьдесят семь. Он всю жизнь лес валил, потом егерем работал. Крепкий, как кедр, только вот суставы скрипят.
- Дом теперь пустой, дед, - глухо повторил Степан.
- Иди, иди. Печь протопи. Скотину покорми. Живым - живое.
Кто же знал, что именно эти слова деда перевернут жизнь Степана так, как никто в селе и представить не мог.
Первые две недели после похорон прошли как в тумане.
Степану сорок два года. Мужик он справный. Своя пилорама небольшая на краю села, руки из нужного места растут.
Дом отстроил добротный, из бруса, в два этажа. Думал, для большой семьи. А вышло так, что жил с матерью.
Два старших брата сгинули: один в девяностые в разборках, второй на трассе разбился по пьяни. Степан остался один.
Раньше как было? Приезжаешь с делянки, уставший, промерзший. А дома тепло, печь натоплена, щами пахнет. Мать, хоть и старенькая была, а хозяйство держала.
- Степк, иди ешь, - скажет.
И на душе спокойно.
А теперь заходишь - тьма. Холод. И тишина такая, что в ушах звенит. Только слышно, как ветер в трубе воет да холодильник на кухне тарахтит.
Степан пробовал жить как раньше. Работал до темноты. Приходил, пельмени магазинные варил, телевизор включал на полную громкость, чтобы голоса слышать. Но не помогало.
Однажды ночью проснулся от того, что самому себе вслух ответил. Спросил: "Куда ж я носки дел?", и сам себе буркнул: "Да вот же они, на стуле".
Испугался страшно. Подумал: "Вот так крыша и едет. Одичаю ведь."
Поехал к деду Захару. Тот жил на отшибе, баньку топил.
- Проходи, наливай, - кивнул старик на чайник с травами. - Вижу, тошно тебе.
- Тошно, дед. Хоть волком вой. Дом огромный, а я в нем как пес в будке. Один.
- Жениться тебе надо, Степан. Я тебе это еще десять лет назад говорил.
- Да на ком тут жениться? - огрызнулся Степан. - Девки молодые все в Барнаул или в Новосиб свалили. А те, что остались...
Он махнул рукой:
- Одни разведенки с прицепом, ищут, кому на шею сесть, другие пьют не меньше наших мужиков.
- Глаза разуй, - Захар прихлебнул чай из блюдца. - Ты ищешь картинку, чтоб как в телевизоре. А тебе человек нужен. Тебе с ней не на дискотеке скакать, а жизнь жить. Зиму зимовать.
- И где мне ее взять?
- А ты к Верке присмотрись. Ну, к той, что на почте работает.
Степан чуть чаем не поперхнулся.
Веру в селе знали все. Жила она тихо, с родителями-инвалидами. Отца парализовало давно, мать слепая была. Вера за ними ходила лет пятнадцать, света белого не видела.
Родители у неё умерли год назад один за другим, она одна и осталась.
Внешности она была самой обычной, даже невзрачной. Худая, сутулая, одевалась в какие-то балахоны. И родимое пятно у нее было на пол-лица, она его волосами вечно прикрывала. Стеснялась.
- Лицо... - передразнил Захар. - С лица воду не пить. Вера баба надежная. Терпеливая. Она родителей на себе тащила и ни разу не пикнула.
Дед продолжал:
- В огороде у нее - ни травинки. В доме чистота. А то, что прихрамывает - так она в детстве с сеновала упала. Зато душа у нее ровная. А у тебя, Степа, душа сейчас кривая, болит. Вот она тебе и нужна.
- Да ну тебя, - махнул рукой Степан.
Но мысль в голове застряла.
Как-то заехал Степан на почту за посылкой - запчасти для пилорамы пришли.
Народу никого. Вера сидит за перегородкой, бумажки перебирает.
- Здравствуй, Степан, - голос тихий, спокойный.
- Привет, Вер. Тут посылка мне должна быть.
Пока она искала коробку, Степан на нее смотрел. Впервые смотрел внимательно.
Ну да, не красавица. Нос островат, веснушки. Пятно это родимое. Но глаза...
Глаза у нее были цвета крепкого чая. И в них такое спокойствие читалось, такая глубина, что Степану вдруг стыдно стало за свое "косая".
Тут дверь открывается, заваливает местный фермер, Колька. Пьяный уже с утра, наглый.
- Эй, Верка! - орет. - Где моя газета? Опять не принесла? Я на тебя жалобу накатаю, премию снимут!
И матом еще добавил.
Степан думал, она сейчас заплачет или оправдываться начнет. А Вера выпрямилась, посмотрела на Кольку поверх очков и спокойно так говорит:
- Газеты, Николай, машина еще не привезла. Снегопад на перевале был. А орать на меня не надо. Иди проспись.
С таким достоинством она это сказала, что Колька аж поперхнулся, буркнул что-то и вышел.
Степан забрал посылку.
- Извини его, дурака, - сказал он.
- Да я привыкла, - улыбнулась она одними уголками губ. - У людей жизнь тяжелая, вот и злятся.
"У людей жизнь тяжелая, - подумал Степан, выходя на крыльцо. - А у тебя, значит, легкая была?"
Через пару дней он ехал с района на своем УАЗике. Начиналась метель, дорога - сплошной лед. Смотрит - фигура бредет по обочине. Сумки тяжеленные в руках.
Пригляделся - Вера. Тормознул.
- Садись, подвезу! Куда ты в такую погоду пешком?
- Ой, Степан... Неудобно. Я дойду, тут километра три осталось.
- Садись, говорю! Заметет сейчас, костей не соберут.
Села. Сжалась в комочек на переднем сиденье, сумки к себе прижала. От нее пахло морозом и свежим хлебом.
Пока ехали, разговорились. Не о погоде, а так, за жизнь.
Оказалось, она книги любит читать. Исторические. Рассказала про то, как наше село сто лет назад купцы строили. Степан слушал и удивлялся: он тут всю жизнь прожил, а и половины не знал.
Голос у нее был приятный, не визгливый, а грудной такой, мягкий.
Довез до ее дома. Изба старая, но окна светятся чистотой.
- Спасибо, Степа. Выручил. Зайдешь? Чаем напою с медом. Сама качала летом.
Степан хотел отказаться. Мол, дела, работа. А потом представил свой пустой темный дом.
- А давай, зайду.
Чай пили на кухне. У нее было уютно. Бедно, но душевно. Половички вязаные на полу. На столе скатерть чистая. Кот рыжий на печке мурлычет.
Вера мед достала, варенье малиновое.
- Ты ешь, Степа. Похудел ты совсем после похорон. Осунулся.
И столько в ее голосе было простого женского сочувствия, что у Степана ком в горле встал. Никто его не жалел эти месяцы. Все только: "ты сильный", "ты мужик". А он устал быть сильным.
Просидели они часа три. Он ей про пилораму рассказывал, про то, как лес сейчас трудно брать. Она слушала, поддакивала, вопросы умные задавала.
Уходил уже затемно.
- Вер, - сказал у порога. - Я тут в баню в субботу собираюсь. Потом шашлык хочу пожарить. Одному кусок в горло не лезет. Приходи? Просто посидим.
Она замерла. Поправила прядь волос, прикрывая щеку.
- Степан, люди болтать будут. Скажут: совсем мужик спятил, с Верой-хромоножкой связался. Тебе стыдно будет.
- Мне сорок лет, Вера. Мне плевать, что люди скажут. Мне важно, чтоб дома тепло было. Придешь?
Посмотрела она ему в глаза долго так. И кивнула.
- Приду.
В селе, конечно, языками зачесали.
"Гляньте-ка, Степка-бобыль нашу монашку обхаживает".
"Совсем от одиночества сдурел, мог бы и помоложе найти".
Как-то в магазине продавщица, Любка, рот открыла:
- Степан, а ты чего это? Женихаться надумал? Так у меня племянница в городе есть, красавица, зачем тебе этот неликвид?
Степан так на нее глянул, что Любка осеклась.
Что же ты сама, с такой красотой, третьего по счету мужа ищешь? А Вера... она одна такая.
Больше никто не лез. Поняли: мужик серьезно настроен.
А у них все просто было. Без романтики киношной.
Вера стала заходить. То пирогов принесет, то шторы ему подошьет. Степан ей забор поправил, крыльцо перестелил.
Потом как-то само собой вышло - перевез он ее вещи к себе.
- Нечего тебе в той развалюхе мерзнуть, - сказал он, грузя ее узлы в УАЗик. - У меня дом большой, места всем хватит.
И дом ожил.
Запахло в нем едой, тестом, стираным бельем. Вера оказалась хозяйкой от Бога. Утром Степан встает - завтрак на столе. Вечером приходит - баня натоплена, ужин горячий.
Но главное не это. Главное - понимание.
Степан - мужик молчаливый, иногда хмурый бывает, если на работе не ладится. Другая бы лезла с расспросами, пилила. А Вера - нет.
Подойдет, руку на плечо положит, чаю нальет молча. И отпускает.
Он вдруг заметил, что домой летит как на крыльях. Знал: там ждут.
И внешность... Знаете, как бывает? Смотришь на человека каждый день и перестаешь замечать шрамы, морщины. Видишь только глаза и улыбку.
А улыбаться Вера стала часто. Расцвела баба. Одежду сменила - Степан ей денег дал, заставил в райцентр съездить, купить нормальное.
Оказалось, у нее фигура есть, и ноги стройные, ну прихрамывает чуть, так это даже мило. Изюминка такая.
Через полгода, весной, когда Катунь лед ломала, Степан сказал:
- Вера, давай распишемся. Негоже так жить. Я хочу, чтоб ты женой мне была законной.
Она заплакала. Тихо так, уткнувшись ему в плечо.
- Я думала, я до смерти одна буду, Степа. Думала, счастье - это для других, для красивых.
- Дура ты, - ласково сказал он, гладя ее по рыжим волосам. - Ты и есть красивая. Самая красивая. Потому что настоящая.
Свадьбу сыграли скромную, но веселую. Собрали родню, друзей. Дед Захар сидел во главе стола, важный, в пиджаке с орденскими планками.
- Ну, - поднял он рюмку. - За то, чтоб зрели в корень!
Через год у них сын родился. Антошкой назвали. Рыжий, весь в мать, а характер отцовский - упертый.
Степан сына на руках носил, пылинки сдувал. А еще через два года родилась дочка.
Степан сейчас идет по селу - грудь колесом. Дом полная чаша, дети бегают, жена уважением пользуется. Вера в библиотеку работать перешла, с детьми занимается, кружки ведет. Люди к ней тянутся, потому что добрая она.
Дед Захар умер прошлой осенью. Хоронили всем селом. Степан сам крест ему тесал, из лиственницы.
Стоял у могилы и думал:
"Спасибо тебе, дед. Если б не ты, прошел бы я мимо своего счастья. Искал бы журавля в небе, а синица-то - она вот, в руке. И поет лучше любого соловья".
Степан вернулся домой, а там Антошка на окне рисует, и Вера смеется. И вот он, тот самый свет, о котором говорил дед.
И сейчас, когда Степан смотрит на своих городских друзей, которые меняют жен как перчатки, и все равно несчастливы, он только усмехается.
Красота - она ведь не в накачанных губах и не в модных тряпках.
Красота - это когда ты просыпаешься ночью, слушаешь, как жена рядом сопит, и понимаешь: ты не один. И никогда больше не будешь один.
В твоем доме живет свет. И этот свет теплее, чем любое солнце над Алтаем.
Дорогие читатели, а вы согласны с дедом Захаром?
Что важнее: душевная красота или внешность тоже играет роль?
Встречали ли вы такие пары в жизни?
Пишите в комментариях, обсудим!👇👇👇
- Рекомендую прочитать: