— Ты где? Где ты, черт тебя побери?! — Марина кричала в трубку, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Она стояла на крыльце роддома, кутаясь в тонкое пальто, которое не застегивалось на животе (живота уже не было, но пальто было «беременное», растянутое). Ветер швырял в лицо мокрый снег. В руках у нее был конверт с голубой лентой. Тяжелый, теплый. В нем спал сын.
Вокруг царила суета. Счастливые папаши с букетами, шарами и идиотскими улыбками грузили жен и детей в украшенные машины. Кто-то открывал шампанское прямо на ступеньках. А Марина стояла одна. Как сирота казанская.
— Абонент временно недоступен… — механическая тетка в трубке была равнодушна к ее беде.
Марина посмотрела на часы. 12:30. Выписка была назначена на 12:00.
Она звонила мужу, Андрею, с десяти утра.
«Я выезжаю, только цветы куплю», — сказал он тогда. И пропал.
У Марины зачесался нос. Она попыталась вытереть его плечом, не выпуская конверт. Стало жарко, потом холодно. Ноги в осенних ботинках начали замерзать.
Медсестра, которая вынесла ребенка, жалостливо посмотрела на нее.
— Девушка, может, в холл вернетесь? Замерзнете же.
— Нет. Он сейчас подъедет. Он обещал.
В 13:00 подъехало такси. Желтый «Солярис» с логотипом Яндекса.
Марина села на заднее сиденье.
— Куда едем? — спросил водитель, глянув на нее в зеркало.
— Домой. Улица Ленина, 15.
Она ехала и плакала. Тихо, чтобы не разбудить сына. Слезы текли по щекам, капали на конверт.
«Как так? — думала она. — Как можно забыть про сына? В первый день его жизни дома?»
Дома было тихо. И грязно.
В коридоре валялись его кроссовки. В кухне — гора немытой посуды (она просила помыть перед выпиской!). На столе — пустая коробка из-под пиццы.
Марина положила сына в кроватку (которую сама собирала месяц назад, потому что Андрей «не успевал»).
Разделась.
Посмотрела на телефон.
15 пропущенных от мамы. Ни одного от мужа.
В 16:00 дверь открылась.
Вошел Андрей.
Грязный, мокрый, в резиновых сапогах по колено. От него несло тиной, сыростью и перегаром.
— О, вы уже дома? — удивился он, стягивая сапог. Грязь шлепнулась на чистый коврик. — А я думал, выписка в пять.
Марина стояла в дверях спальни.
— В двенадцать, Андрей. В двенадцать. Я звонила тебе пятьдесят раз.
— Да я телефон в машине оставил! — Он махнул рукой. — У Вадика в гараже потоп! Трубу прорвало! Вода по колено! Мы черпали ведрами! Там же «ласточка» его стоит, «шестерка» коллекционная! Если б не откачали — сгнила бы!
— Гараж? — Марина почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Ты черпал воду в гараже, пока я стояла на крыльце с твоим сыном?
— Ну Марин, это ж форс-мажор! Друг в беде! Я не мог бросить! А ты… ну, ты же взрослая, такси вызвать можешь.
— Такси? — Она подошла к нему. — Я не о такси, Андрей. Я о том, что ты выбрал гараж. Не сына. Не меня. А гараж Вадика. И его «шестерку».
— Ой, не начинай! — Он прошел на кухню, оставляя мокрые следы на ламинате. — Я устал. Спина отваливается. Есть че пожрать?
Он открыл холодильник. Пусто.
— Ты че, в магазин не заходила?
— Я из роддома приехала, Андрей. С младенцем.
— Ну могла бы доставку заказать. Сейчас все в телефоне есть.
Он достал из шкафа пачку доширака. Заварил.
Марина смотрела на него.
На его грязные руки. На то, как он жадно хлебает лапшу.
На то, как он даже не спросил: «Как сын? Как ты?».
Зачесался нос. Она шмыгнула.
Хотелось пить.
Налила воды из фильтра. Выпила.
— Андрей, — сказала она тихо. — Уходи.
— Куда? — Он перестал жевать.
— В гараж. К Вадику. Там вода, там ведра. Там твое место.
— Ты че, сдурела? — Он вытаращил глаза. — Я домой пришел! Я муж!
— Ты не муж. Ты сосед. Равнодушный, грязный сосед. Который забыл про своего ребенка.
— Я не забыл! Я спасал имущество друга!
— А я спасала себя. От холода. И от стыда. Все смотрели на меня, как на брошенку. И я ею была.
Марина пошла в коридор.
Взяла его куртку с вешалки. Швырнула ему под ноги.
— Одевайся.
— Я никуда не пойду! У нас ребенок!
— У меня ребенок. А у тебя — гараж.
Он начал орать. Что она истеричка. Что гормоны. Что он «просто помогал».
Сын проснулся и заплакал.
Марина взяла его на руки.
— Видишь? Ему страшно. От твоего крика. Уходи. Или я вызову полицию.
Андрей ушел. Хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась.
— Дура! Пожалеешь! Без меня с голоду сдохнешь!
Марина закрыла замок.
Два оборота. Щелчок.
Задвижка. Щелчок.
В квартире стало тихо.
Только сын сопел на руках.
И пахло дошираком.
Марина открыла окно. Проветрить.
Выкинула недоеденную лапшу в унитаз.
Села на диван.
Было страшно. Денег мало (декретные еще не пришли). Помощи нет (мама далеко).
Но на душе было спокойно.
Потому что лучше быть одной, чем с тем, для кого ржавая «шестерка» важнее родного сына.
А вы бы простили такое «спасение гаража» в день выписки? Или это показатель отношения, которое уже не исправить? Пишите в комментариях, обсудим!