Последний луч сентябрьского солнца беззаботно играл на столешнице из светлого дуба, которую Дина выбирала так тщательно. Это была их крепость. Их с Максимом. Всего полгода, как они въехали в эту двушку на окраине города, и каждая вещь здесь дышала общим счастьем, планированием будущего. Тишина субботнего утра была нарушена лишь мерным гулением кофемашины.
— Слушай, а давай всё-таки поможем? — Максим, обхватив чашку крупными ладонями, выглядел как большой, неловкий ребенок, который просит разрешения принести в дом щенка.
Дина почувствовала легкий, холодный укол под ложечкой. Разговор, начавшийся вчера вечером, явно не был исчерпан.
— Помочь — это выслать денег на первый месяц аренды, Макс. Или найти им нормальные варианты через знакомых. Не пускать в свой дом, в который мы сами не нарадовались, малознакомых людей.
— Какие же они малознакомые! — Максим оживился, пересаживаясь на соседний барный стул поближе. — Тетя Галя — мамина двоюродная сестра. Она меня в детстве носила на руках. А Алёнка… ну, сестренка почти. Они в полном шоке, понимаешь? Мужик-то тети Гали их бросил, квартиру продал, деньги прихватил. У них шансов снять что-то в городе ноль.
Он говорил горячо, искренне. Именно эта его душевная мягкость, неумение говорить «нет» сначала и покорили Дину. Сейчас же эта черта вызывала у нее тихую панику.
— У них есть родня в том же городе, — парировала Дина, стараясь держать тон спокойным, разумным. — Почему они приперлись именно к нам? Почему «на недельку, пока не устроятся»? Это красный флаг, Максим.
— Потому что мы — семья! — он ударил ладонью по столешнице, но не со зла, а от избытка чувств. — И мы не можем вот так, отвернуться. Представь себя на их месте. Они в обиде не останутся, я тебе обещаю. Тетя Галя — золотой человек. Готовить умеет отлично, порядок любит. Она тебе даже поможет по хозяйству. А Алёнку мы просто приютим, она в колледже будет учиться, почти дома не появится.
Дина закрыла глаза. Её «нет» разбивалось о его упрямую, идущую от сердца убежденность. Опасения казались мелкими, эгоистичными на фоне его высокопарного «мы — семья». Сопротивляться дальше — значит, выглядеть стервой в его глазах.
— Неделя, Макс. Ровно семь дней. — Она открыла глаза и посмотрела на него строго. — И мы сразу садимся с ними за стол, составляем план их трудоустройства и поиска жилья. Не как гости, а как… временные переселенцы. Четкие сроки. Договорились?
Лицо Максима озарила благодарная улыбка. Он потянулся через стол, чтобы обнять ее.
— Договорились! Спасибо, родная. Я же знал, что ты поймешь.
Дина позволила себя обнять, но холодок внутри не прошел. Она не поняла. Она просто капитулировала.
---
Они приехали вечером. Звонок в домофон прозвучал как сигнал тревоги. Дина, вытирая руки, выглянула в коридор. Максим уже открывал дверь.
На пороге стояли они. Тетя Галя — женщина лет пятидесяти с усталым, но бойким лицом, в пальто, которое было немодным уже лет десять назад. За ней, едва удерживая в одной руке огромную клетчатую сумку на колесиках, а в другой — смартфон, в который она уткнулась, стояла девушка. Алёнка. Худющая, в узких джинсах, куртке с непонятным принтом и с наушником в одном ухе.
— Максюшенька, родной! — взвизгнула тетя Галя, бросая на пол свой рюкзак и заключая ошеломленного Максима в объятия. — Выручил, золотой! В последнюю надежду обращались!
Пахло дешевым парфюмом и дорогой.
Дина сделала шаг вперед, пытаясь натянуть улыбку.
— Проходите, пожалуйста. Раздевайтесь.
Тетя Галя отпустила Максима и устремила на Дину внимательный, сканирующий взгляд. Ее улыбка стала широкой, но не дотянулась до глаз.
— А это, must be, Дина! Красавица! Максим тебя нахваливал! Ну, здравствуй, доченька!
Она двинулась было и к Дине для объятий, но та инстинктивно сделал шаг назад, вежливо кивнув.
— Проходите, я покажу, где что.
Алёнка наконец оторвала взгляд от экрана. Она медленно, оценивающе обвела глазами прихожую, свежие обои, новую вешалку, зеркало в раме. Ее взгляд скользнул по лицу Дины без тени интереса. Затем она шагнула вперед, переступив порог. Ее грязные, в осенней слякоти, кроссовки четко и громко стукнули по светлому ламинату, оставив мокрый след.
— Алёна, разуйся! — автоматически сказала Дина.
Девушка на мгновение замерла, посмотрела на свои ноги, потом на Дину. На ее лице промелькнула едва уловимая гримаса.
— А, точно, — равнодушно бросила она. — Ничего, вы потом протрете.
И, не снимая обуви, она протащила свою сумку дальше в коридор, прямо к двери в гостиную, оставляя за собой цепочку грязных отпечатков.
Тетя Галя засуетилась, снимая сапоги.
— Ой, простите, она у меня вечно в облаках, эта учёба все голову забила! Я всё отмою, не переживай, Диночка!
Но Дина уже не слышала. Она смотрела на четкие, темные следы на своем светлом полу. Они вели прямо в сердце ее крепости. И холодок под ложечкой превратился в тяжелый, ледяной ком. Семь дней, сказала она себе, глотая подступивший к горлу комок раздражения. Всего семь дней.
Главное — пережить эту неделю.
Следы на полу стали первыми трещинами в хрупком мире квартиры. Дина, стиснув зубы, протерла их той же ночью, пока все спали. Она надеялась, что утро принесет ясность и порядок. Надежда оказалась напрасной.
Проснулась она от непривычного грохота на кухне. Часы показывали семь утра. Максим мирно похрапывал рядом. Дина накинула халат и вышла. Картина, открывшаяся ей, выбила остатки сна.
Тетя Галя, в ярком ситцевом халате, хозяйственно двигалась между плитой и холодильником. На плите шипели две сковороды, в одной жарилась яичница, в другой — сосиски. На столе стояла открытая банка с дорогим импортным вареньем, которое Дина приберегала к приезду родителей, и следы сладких ложек на столешнице. Было развернуто полпачки масла. Тетя Галя ловко вытащила из холодильника пакет молока, отпила прямо из него и поставила на стол.
— Ой, Дина, проснулась! — женщина обернулась, сияя улыбкой. — Я тут завтрак организовала. Садись, сейчас всех накормлю. Ты же на работу? Надо плотно покушать.
Дина стояла, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела, как эта женщина, как у себя дома, распоряжается ее припасами, ее кухней.
— Где… Алёнка? — наконец выдавила она.
— Да спит, красавица моя. Учиться тяжело, пусть отсыпается. А я вот встала, думаю, надо помочь моим спасителям. Вы ведь оба работаете, вам некогда.
«Моим спасителям». Фраза резанула слух. Дина молча подошла к столу, взяла банку с вареньем, закрыла ее и убрала в холодильник. Потом взяла пакет молока и поставила его рядом.
— Спасибо, но завтракать я буду позже. И, пожалуйста, не пейте из общего пакета. У нас есть кружки.
Тетя Галя замерла с ложкой в руке. Ее улыбка потускнела, в глазах мелькнула обиженная искорка.
— Ну, извините, конечно. Я думала, своя семья, нечего стесняться. Мы же не чужие.
— Это не про стеснение. Это про гигиену, — тихо, но четко сказала Дина и вышла из кухни, чувствуя, как дрожат руки.
День на работе прошел в тумане. Вечером, переступая порог, Дина услышала громкий смех и музыку из гостиной. Ее сердце упало. Она зашла в комнату.
Алёнка полулежала на их диване, в ее любимом углу с пледом, уткнувшись в телефон. На журнальном столике стояли три чашки с недопитым чаем, крошки печенья и разбросанные фантики. На полу, прислоненный к дивану, лежал рюкзак Алёнки. Из спальни доносился голос тети Гали — она громко разговаривала по телефону, смеясь и явно мешая Максиму, который пытался работать за компьютером в углу спальни.
Максим выглядел пойманным и несчастным. Он встретился с Диной взглядом и пожал плечами, словно говоря: «Что поделаешь?».
Дина сняла пальто, повесила его и, не здороваясь, направилась в ванную. Ей нужна была минута тишины. Но ванная была занята. За дверью журчала вода. Дина постучала.
— Занято! — донесся голос Алёнки.
— Алёнка, я с работы. Мне нужно умыться.
— Подождите пять минут! — ответила девушка без тени смущения.
Дина прислонилась лбом к прохладной двери. Эти пять минут растянулись на двадцать. Когда Алёнка наконец вышла, завернутая в два полотенца — одно на голове, другое на теле, — комната была наполнена паром, а зеркало полностью запотело. Дина вошла и ахнула. Раковина была забрызгана зубной пастой, на краю валялся использованный ватный диск, а на полу лужа. Ее гель для душа стоял открытым, и его уровень заметно снизился.
Она быстро умылась, вытерла раковину и вышла. В коридоре столкнулась с тетей Галей.
— Ой, Дина, а мы тебя ждем! Ужин готов. Я суп сварила, твой холодильник хорошо проинспектировала, все пустые уголки задействовала.
Это была последняя капля. Дина прошла на кухню. На столе действительно стояла кастрюля с супом. Но вокруг царил хаос: грязная посуда в раковине, овощные очистки на столе, разлитая вода.
— Тетя Галя, — начала Дина, стараясь говорить максимально спокойно. — Спасибо за инициативу. Но давайте договоримся. Это моя кухня. Если вы хотите что-то приготовить, спросите меня. И, пожалуйста, убирайте за собой сразу. И… мой гель для душа в ванной — это не общее средство. У вас должно быть свое.
Тетя Галя отставила ложку. Ее лицо изменилось. Исчезла слащавая маска, осталась лишь усталая, жесткая мимика.
— А что, мы уже в оккупантов записались? — спросила она, и в голосе зазвучала металлическая нотка. — Я, может, лучше вас знаю, как семью содержать. А гель… Дорогая, мы не в гостинице, чтобы каждый своим мылом пользоваться. Мы же родня! Или вы нас за людей не считаете?
Из гостиной вышла Алёнка, уже в пижаме. Она мрачно смотрела на Дину.
— Мам, чего опять?
— Да вот, хозяйка уроки дает, как жить, — сказала тетя Галя, скрестив руки на груди.
В кухню зашел Максим, привлеченный повышенными тонами. Его лицо было маской беспокойства.
— Что случилось?
— Максим, объясни своей жене, — переключилась на него тетя Галя, мгновенно наворачивая слезы на глазах. — Мы ведь не из-за хорошей жизни сюда приехали. Ищем доброты, участия. А нас здесь как прокаженных встречают. То из пакета пить нельзя, то гелем пользоваться. Мы же семья! Ты же сам говорил!
Максим растерялся. Он посмотрел на Дину, на ее сжатые губы и горевшие глаза, на беспорядок на кухне.
— Дин… Может, не надо? Они же ненадолго. Тетя Галя хотела как лучше.
— Как лучше? — голос Дины дрогнул от обиды. — Максим, они не убирают за собой, занимают ванную на полчаса, используют мои вещи без спроса. Они живут здесь, как будто это их территория! Мы договаривались на неделю, но они даже не пытаются искать варианты!
— Да как мы можем искать, если нас тут каждый день пилят? — вклинилась Алёнка, ехидно. — Создайте сначала нормальную обстановку.
Дина почувствовала, как красная пелена застилает глаза. Она повернулась к Максиму.
— Ты слышишь это? Или ты ослеп и оглох? Твоя «семья» ведет себя как наглые захватчики!
— Дина, успокойся! — Максим повысил голос, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Не надо скандалить! Тетя Галя, Алёнка, извините, она устала с работы. Давайте все успокоимся. Завтра все обсудим цивилизованно.
Он пытался быть миротворцем, но его слова прозвучали как предательство. Он встал на сторону тех, кто превращал их дом в проходной двор.
Тетя Галя, видя его слабину, тут же сменила гнев на милость.
— Ну, ладно, ладно. Максюшенька прав. Все мы на нервах. Я уберу, не переживай, Диночка. Идемте, Алён, не мешай людям.
Они вышли из кухни, оставив Дину и Максима наедине с кастрюлей остывающего супа и грубой немытой посуды. Тишина повисла тяжелым, колючим одеялом.
— Ты понимаешь, что они сядут нам на шею? — прошептала Дина. — Ты видел этот беспорядок? Ты слышал, что они мне сказали?
— Видел! Слышал! — Максим сдавил виски пальцами. — Но что ты хочешь, чтобы я сделал? Выгнал их ночью на улицу? Они же родственники! Надо просто перетерпеть. Не раскачивай лодку, Дина. Пожалуйста.
Он подошел и попытался обнять ее, но Дина отстранилась. Его призыв «перетерпеть» звучал как приговор. Он не защищал их дом. Он защищал свой покой и иллюзию того, что он «хороший парень». А платить за эту иллюзию, стирая следы с пола и оттирая раковину, приходилось ей.
Она посмотрела на грязную посуду в раковине, на кастрюлю с чужим супом. Лодка, которую он просил не раскачивать, уже дала течь и медленно, но верно шла ко дну. А он продолжал уговаривать ее не грести.
Тишина после той кухонной стычки была обманчивой. Она не принесла облегчения, а лишь затянулась, как гнойная повязка на ране. Жизнь в квартире приобрела странный, нервозный ритм. Дина и Максим почти не разговаривали. Он старался приходить позже, задерживался на работе или сидел, уткнувшись в ноутбук, в углу спальни. Она же, наоборот, стремилась домой раньше, пытаясь хоть как-то контролировать происходящее, но каждый раз натыкалась на новые свидетельства вторжения.
Она находила свои косметические кисти мокрыми и брошенными у раковины. В холодильнике бесследно исчезали купленные ею йогурты и фрукты. Однажды она застала тетю Галю, роющуюся в шкафу с постельным бельем в поисках «более свежей наволочки». Каждое утро в ванной ее ждала новая лужа на полу и разводы пасты на зеркале. Она перестала убирать за ними. Но беспорядок, словно живое, злобное существо, лишь расползался из их комнаты по всей квартире.
Алёнка будто вовсе перестала замечать Дину. Она приходила, уходила, громко разговаривала по телефону, хлопала дверьми. Она заняла диван в гостиной, и теперь по вечерам там постоянно звучали тиктоки или сериалы с ее ноутбука. Тетя Галя освоила роль мученицы: ходила, вздыхала, причитала о тяжелой доле, но при этом продолжала хозяйничать на кухне, оставляя после себя поле битвы.
Дина сжимала зубы и ждала. Седьмой день приближался. Она составила в уме список агентств недвижимости и сайтов с объявлениями о съеме. Она была готова даже помочь с залогом, лишь бы это закончилось.
На шестой день, поздно вечером, когда Дина уже легла спать, ей позвонила соседка снизу, Ольга Петровна. Звонок прозвучал в тишине спальни оглушительно.
— Дина, это вы? Простите, что поздно… Но у вас там просто бедлам! Нельзя ли потише? У меня внук спит, а тут топот, крики, музыка… Я уже час терплю.
— Какая музыка? — сонно спросила Дина, но сердце уже начало биться чаще.
— Да у вас там, похоже, вечеринка! Из гостиной грохот. Вы же обычно тихие…
— Я разберусь, Ольга Петровна. Простите.
Она накинула халат. Максим спал, уткнувшись лицом в подушку, отключившись от реальности, как и всегда в последние дни. Дина вышла в коридор. Да, из-за закрытой двери гостиной действительно несся приглушенный, но мощный бас, смех, гул голосов. Она глубоко вдохнула и резко открыла дверь.
Дым сигаретного смога ударил в нос. Воздух был тяжелым, спертым. На диване, развалившись, сидели Алёнка и два парня в спортивных костюмах. На столе стояли банки из-под энергетиков, пачка сигарет, пустая упаковка от чипсов, крошки рассыпались по всему ковру. Из ноутбука гремела какая-то рэп-композиция.
— …ну, он просто лох, — говорил один из парней, с пирсингом в брови, и Алёнка язвительно хихикала.
Они заметили Дину не сразу.
— Что это такое? — прозвучал ее голос, холодный и резкий, как удар хлыста. Музыка заглушила слова, но движение в дверях привлекло внимание.
Алёнка лениво обернулась. Увидев Дину, она не выразила ни удивления, ни смущения.
— О, хозяйка проснулась, — крикнула она через музыку. — Присоединяйся!
— Выключи. Музыку. Сейчас же, — сказала Дина, не повышая голоса, но с такой интонацией, что парень с пирсингом потянулся к ноутбуку и убавил звук. Воцарилась резкая, звенящая тишина.
— Вы что тут устроили? В три часа ночи? Кто эти люди?
— Мои друзья, — равнодушно ответила Алёнка, затягиваясь электронной сигаретой. — Не видишь что ли?
— Я вижу, что вы устроили здесь свинарник. И что вы мешаете всему дому. Немедленно заканчивайте это безобразие. И пусть ваши «друзья» уходят.
Один из парней, похожий на спортсмена, неуклюже поднялся.
— Эй, тетка, не кипятись. Мы просто посидели.
— Выйдите. Из моего дома. Немедленно, — Дина не отвела от него взгляда. В ее глазах горел такой леденистый гнев, что парень смущенно откашлялся и потянул за рукав товарища.
— Ладно, Алён, давай как-нибудь в другой раз.
Они быстро, не глядя на Дину, покинули комнату и выскользнули в прихожую. Дина проводила их взглядом, потом услышала хлопок входной двери.
Она повернулась к Алёнке. Та все так же сидела на диване, с вызовом глядя на нее.
— Ты совсем обнаглела, — тихо сказала Дина. — Ты живешь здесь бесплатно, не соблюдаешь никаких правил, не уважаешь ни меня, ни моего мужа. Ты привела сюда каких-то подозрительных типов ночью, дымишь в доме. У тебя вообще есть совесть?
— Ой, отстань, — фыркнула Алёнка, отводя взгляд. — Какие правила? Это ты тут со своими правилами задолбала всех. Надоела.
В этот момент в дверях появилась тетя Галя, разбуженная шумом. Она была в растерзанном халате, ее лицо выражало наигранное беспокойство.
— Что опять случилось? Алён, родная, что ты натворила?
— Она моих друзей выгнала, — буркнула дочь.
— Друзей? В три ночи? — Тетя Галя устремила взгляд на Дину, и в нем не было ни капли прежней подобострастности. Только холодная, каменная неприязнь. — Дина, ну что вы опять пристаете к ребенку? Она молодая, ей надо общаться. Вы что, в своем доме ее совсем затюкать решили? Доносчики еще соседям на нее позвонили?
«Ребенку». Этой девушке было восемнадцать. Дина почувствовала, как лопается последняя нить, удерживающая ее самообладание. Все, что копилось неделю — грязь, хамство, наглость, предательство Максима, эта удушающая атмосфера чужеродности в ее собственном доме — вырвалось наружу единой, раскаленной лавиной.
Она не кричала. Ее голос стал низким, хриплым и невероятно четким. Каждое слово падало, как отточенная сталь.
— Хватит. Я слушала эту ложь и эти манипуляции шесть дней. Вы приехали на неделю. Вы превратили нашу жизнь в кошмар. Вы не уважаете ни нас, ни наш дом. Вы думаете только о себе.
Она перевела взгляд с тети Гали на Алёнку, а потом снова на тетю Галю.
— Вы должны съехать из нашего дома сегодня же. После всего, что вы устроили, вам здесь не место.
В тишине, последовавшей за этими словами, был слышен лишь тихий храп из спальни Максима. Лицо тети Гали исказилось от злости. Алёнка приподнялась с дивана, ее наглое равнодушие наконец сменилось неподдельным удивлением и злорадством.
Тетя Галя выпрямилась во весь свой невысокий рост. Она сделала шаг к Дине.
— Так, значит, выгоняешь? Родную кровь на улицу? — прошипела она. — Ну что ж. Хорошо. Очень хорошо.
Она повернулась к дочери. И в этом повороте не было ни растерянности, ни страха. Была какая-то странная, леденящая душу уверенность.
— Собирай вещи, дочка. Раз хозяйка так решила. Раз она такая бессердечная.
Алёнка медленно встала. Она смотрела на Дину не с ненавистью, а с каким-то почти профессиональным любопытством, будто оценивая силу противника. На ее губах играла та же едва уловимая усмешка, что и в первую ночь.
— Ну что, мам, — тихо, но отчетливо сказала Алёнка, не отрывая глаз от Дины. — Пора, значит, показывать наши козыри?
Дина замерла. Холодный комок страха, гораздо более страшный, чем ярость, сдавил ей горло. Что это значит? Какие козыри? Они ведь ничего не имеют. Ни прав, ни денег, ничего.
Тетя Галя кивнула дочери, и ее взгляд, обращенный к Дине, стал почти торжествующим.
— Собирайся. Утром разберемся. По всем правилам.
Она взяла Алёнку за локоть и увела в их комнату, плотно прикрыв за собой дверь.
Дина осталась стоять посреди опоганенной гостиной, среди банок и крошек, в смраде табачного дыма. Эйфория от сказанного, от принятого решения, моментально улетучилась, сменившись леденящей, непонятной тревогой. Слова Алёнки висели в воздухе, как ядовитый туман.
«Показывать наши козыри».
Что они могли приберечь? Какую такую карту они собирались разыграть? Дина обняла себя за плечи, но дрожь пробирала все глубже. Она выиграла битву, выгнав их. Но почему-то ей казалось, что настоящая война только начинается.
Утро после бури. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, казался особенно ярким и чистым. Дина лежала с открытыми глазами, слушая тишину. Не было слышно чужих шагов в коридоре, не доносился приглушенный гул телевизора из гостиной, не пахло чужим завтраком. Только привычное дыхание Максима рядом и тиканье часов в прихожей.
Она встала и на цыпочках вышла из спальни. Дверь в комнату, которую они называли «гостевой», была распахнута настежь. Внутри — пустота. Следов пребывания, кроме помятой простыни на диване-кровати и пыльного круга от валявшейся на полу сумки, не осталось. Они ушли. Не попрощавшись, не оставив записок. Просто испарились, как злой, неприятный сон.
Глубокий, настоящий вздох облегчения вырвался из ее груди. Она прошла в гостиную. Вчерашние банки и крошки все еще лежали на столе. Дина убрала их, протерла поверхности, открыла окно, чтобы выветрить запах табака. Каждое движение было наполнено не работой, а ритуалом очищения. Она возвращала себе свой дом.
Максим проснулся позже. Он вышел на кухню, помятый, с невыспавшимся лицом.
— Они ушли? — спросил он тихо, садясь за стол.
— Ушли. Ночью, видимо, собрались и ушли, — ответила Дина, наливая ему кофе. В ее голосе не было упрека, только усталость. — Я сегодня возьму отгул, приведу все в порядок.
— Хорошо, — кивнул Максим. Он не встречался с ней глазами, вертел в руках ложку. — Вчера… я слышал, вроде, шум, но думал, опять их дела…
— Не важно. Главное, что все позади.
Она села напротив него. Впервые за неделю между ними не висело тяжелое облако невысказанного. Баррикады из грязной посуды и обид были разрушены.
— Знаешь, я думаю, надо съездить куда-нибудь в выходные, — сказал Максим, делая глоток кофе. — На природу. Отдохнуть. Забыть это все как страшный сон.
— Да, — улыбнулась Дина. — Это было бы здорово.
Они молча позавтракали. Максим собрался на работу. В дверях он обернулся.
— Ты точно не злишься? Что я… что я так себя вел.
— Злилась. Очень. Но теперь все кончено. Иди.
Он ушел. Дина осталась одна. Она принялась за генеральную уборку со странным, почти маниакальным рвением. Стирала белье, на котором спали «гости». Мыла полы, вычищала ванную комнату от их следов. Каждая вымытая поверхность, каждый выброшенный в мусорное ведро чужой предмет приносили чувство освобождения. К обеду квартира сияла. Она заварила чай, села на чистый диван и просто смотрела в окно. Покой был таким хрупким и таким желанным.
Звонок в дверь раздался ближе к четырем. Дина нахмурилась. Не ждала никого. Может, курьер? Она подошла к глазку и замерла. За дверью стоял мужчина в полицейской форме и тетя Галя. Рядом с ней, как тень, — Алёнка.
Сердце Дины упало куда-то в пятки. Холодный пот выступил на спине. За дверью послышался нетерпеливый стук. Она медленно, будто на ватных ногах, открыла.
— Здравствуйте. Я участковый уполномоченный, старший лейтенант Семенов, — представился мужчина, демонстрируя удостоверение. Его лицо было невозмутимым, профессионально-отстраненным. — Вы собственник данного жилого помещения?
— Я… Да, я проживаю здесь. Вместе с мужем. Мы собственники, — с трудом выдавила Дина.
— Поступило заявление от гражданки, — он кивнул на тетю Галю, — о незаконном выселении и препятствовании в пользовании жилым помещением. А также об угрозах. Вы знакомы с данной гражданкой и ее дочерью?
Тетя Галя стояла с видом оскорбленной невинности. Алёнка смотрела куда-то через плечо Дины, вглубь квартиры, с легкой ухмылкой.
— Они… они жили здесь последнюю неделю. Как гости. Вчера вечером я попросила их покинуть квартиру после того, как они устроили ночную вечеринку с посторонними лицами и нарушали покой соседей. Никаких угроз я не высказывала.
— Они не просто гости, — участковый открыл планшет, пробежался глазами по данным. — Согласно данным регистрационного учета, гражданка Галина Ивановна Рябова и гражданка Алёна Викторовна Рябова зарегистрированы по данному адресу с первого сентября сроками на один год. Временная регистрация по месту пребывания оформлена на законных основаниях.
Слова участкового отдавались в голове Дины глухим, металлическим гулом. Она смотрела на него, не понимая.
— Что? Какая регистрация? Это невозможно. Они просто приехали погостить. Никакой регистрации мы не оформляли.
Участковый посмотрел на нее с легким сожалением.
— Оформлял ваш супруг, Максим Андреевич. Заявление и согласие собственника имеются. В паспортном столе все в порядке. Таким образом, они имеют полное законное право находиться и проживать в данном жилом помещении до окончания срока регистрации. Ваши действия по их выселению являются незаконными.
Мир вокруг Дины поплыл. Она схватилась за косяк двери, чтобы не упасть. Из глубины коридора донесся голос тети Гали, сладкий и ядовитый одновременно:
— Вот видите, товарищ полицейский? Она даже не в курсе. А выгнать хотела. Просто так, с порога. Мы же родственники, мы все по-хорошему, по закону оформили, чтобы девочке в колледже учиться было спокойно. А она… — голос ее задрожал.
— Можете войти, — сухо сказал участковый. — На основании имеющейся регистрации препятствовать вам в доступе не имеют права. В случае повторных конфликтов или угроз вызывайте наряд. А вам, — он обратился к Дине, — советую решать вопросы в правовом поле. Выселить человека с регистрацией можно только через суд и только при наличии веских оснований. Хорошего дня.
Он развернулся и ушел. Тетя Галя и Алёнка перешагнули порог. За ними, с улицы, кто-то внес две их большие сумки, те самые, что исчезли ночью. Они просто ждали у подъезда.
Тетя Галя закрыла дверь и повернулась к Дине. На ее лице не было ни слез, ни обиды. Только холодное, безразличное торжество.
— Ну что, соседка? — тихо сказала она. — Говорила же, разберемся по всем правилам.
Алёнка, проходя мимо Дины в сторону своей комнаты, бросила через плечо:
— А ты думала, мы так просто сдадимся? Наивная.
Они прошли в свою комнату и закрыли дверь. Через секунду Дина услышала, как щелкнул замок. Теперь они запирались от нее.
Дина стояла посреди прихожей, не в силах пошевелиться. Ее разум отказывался воспринимать происходящее. Регистрация. Максим оформил регистрацию. Он вписал этих людей в их дом на целый год. Без ее ведома. Он подписал им право жить здесь. Он отдал ключ от их крепости.
Шок начал отступать, уступая место чудовищной, всепоглощающей ярости. И страху. Гораздо более глубокому, чем когда-либо раньше. Они не просто вернулись. Они вернулись с законом на своей стороне. Война только что перешла в совершенно новую, беспощадную фазу. И ее главным предателем оказался не кто-то чужой, а человек, который спал рядом с ней на одной подушке.
Дина стояла, прижавшись спиной к прихожей шкафу, не в силах сдвинуться с места. Из-за закрытой двери комнаты доносились приглушенные голоса тети Гали и Алёнки, смешки, звук передвигаемой мебели. Они обустраивались. На этот раз — на законных основаниях. На год.
Мысли путались, сбивались в клубок, из которого торчала одна, острая как лезвие: Максим. Это сделал Максим. Он впустил их, он позволил им сесть на шею, а потом втайне от нее подписал бумаги, которые превратили временное нашествие в долгосрочную оккупацию. Предательство было настолько полным, таким оглушительным, что даже ярость не могла пробиться сквозь первый шок. Она чувствовала себя дурочкой, которой все эти дни говорили, что стены розовые, а они на самом деле были зелеными, и только она одна этого не замечала.
Она не помнила, как дошла до спальни. Села на край кровати. Ее руки лежали на коленях, совершенно неподвижные. Взгляд упал на прикроватную тумбочку Максима, на его папку с документами. Она потянулась, открыла ее. Руки дрожали. Среди страховых полисов, ИНН и старой трудовой книжки она нашла то, что искала. Распечатку из МФЦ. Заявление о регистрации по месту пребывания. В графе «Собственник, предоставляющий жилое помещение» стояла подпись Максима. Рядом — его паспортные данные. А внизу, мелким шрифтом, отметка о принятии документов к рассмотрению. Дата — 5 сентября. Второй день их пребывания.
Значит, он сделал это почти сразу. Когда она только-только начала чувствовать дискомфорт, он уже предавал их общий дом.
Звук ключа в замке входной двери заставил ее вздрогнуть. Шаги в прихожей. Тяжелые, мужские. Максим. Он скинул обувь, прошел на кухню, поставил на стол что-то, вероятно, продукты. Потом его шаги приблизились к спальне. Он приоткрыл дверь, увидел ее сидящей в темноте.
— Ты дома? Почему в темноте? Что-то случилось? — спросил он, и в его голосе была привычная, бытовая забота, которая теперь звучала как насмешка.
Дина медленно подняла на него голову. В полумраке ее лицо было бледным, почти белым.
— Случилось, — произнесла она тихо, но так отчетливо, что он замер. — Приходил участковый. С ними. Они вернулись. Они показали ему документы. Временную регистрацию. На год. Твою подпись.
Максим застыл в дверном проеме. Его лицо сначала выразило полное непонимание, затем — смутную догадку, и наконец — паническое, виноватое осознание. Он побледнел даже сильнее, чем она.
— Дина… — он сделал шаг внутрь. — Это… это не так, как ты думаешь.
— Как же? — ее голос сорвался на крик, но она тут же взяла себя в руки, снова понизив тон до ледяного шепота. — Распечатай мне это. Своими словами. Скажи, что я неправильно думаю. Ты подписал бумаги, что даешь им право жить здесь целый год. Без моего ведома. Без моего согласия. Ты вписал этих… этих паразитов в нашу квартиру! Ты подарил им ключ! Объясни, как я должна это думать?
Он вошел в комнату, закрыл за собой дверь, будто боялся, что его услышат из соседней комнаты. Он стоял, опустив голову, как провинившийся школьник.
— Они просили! Для Алёнки! В колледже требовали регистрацию для поступления, иначе она не могла учиться! Тетя Галя плакала, умоляла! Она сказала, что это чистая формальность, что они все равно скоро съедут! Что это просто бумажка для отчета! Я не думал, что это так серьезно…
— Не думал? — Дина встала, подошла к нему вплотную. Ее глаза горели. — Ты взрослый мужчина! Ты владелец недвижимости! Как можно не думать, отдавая право прописывать в ней людей? Как? Ты что, совсем идиот?
Он вздрогнул от слова «идиот», но не стал спорить.
— Я хотел помочь! Они же родня! А ты… ты была так категорична, так против. Я боялся, что ты будешь против и этой формальности. Я думал, это временно, они решат свои проблемы и выпишутся… Я не знал, что это даст им такие права!
— А теперь знаешь! Теперь они имеют полное право жить здесь. До следующего сентября. Участковый сказал — выселить только через суд. Ты понимаешь, что ты наделал? Ты понимаешь, в какую яму нас загнал?
Внезапно из-за стены, из гостиной, донесся громкий, нарочитый смех Алёнки, а потом звук включенного на полную громкость телевизора. Они демонстративно показывали, кто здесь теперь хозяева.
Максим взглянул на стену, и на его лице наконец появилось не просто смущение, а настоящий ужас.
— Боже… — прошептал он. — Я не думал…
— Перестань говорить, что ты не думал! — оборвала его Дина. — Твоя недальновидность разрушила наш дом! Они теперь законно могут делать здесь что угодно! И выгнать их мы не можем! Мы в ловушке, Максим! В ловушке из-за твоей глупой, слепой доброты!
Она отвернулась от него, чтобы он не видел, как у нее дрожат губы от бессильной ярости. Она смотрела в окно на темнеющее небо. В их квартире теперь были четкие границы. Их спальня — последний оплот. За ее пределами — вражеская территория, узаконенная подписью ее мужа.
— Что нам делать? — тихо, потерянно спросил Максим.
Дина медленно обернулась. В ее глазах уже не было ни злости, ни упрека. Только пустота и холодная, отчаянная решимость.
— Тебе — ничего. Ты уже все сделал. Теперь это моя война. Я буду жить в этой окопной войне. Каждый день. А ты… ты будешь просто тут жить. И наблюдать. Наслаждайся плодами своей «доброты».
Она вышла из спальни, прошла по коридору, игнорируя грохот телевизора из гостиной. Зашла в ванную, закрылась на ключ. Только тут, под шум воды, которую она включила, чтобы заглушить звуки извне, она позволила себе тихо, беззвучно зарыдать от ярости, страха и полного, абсолютного одиночества.
Война была объявлена. Линия фронта проходила через гостиную. И у нее не было союзников. Только враги по одну сторону баррикады и предатель — по другую.
Неделя пролетела в каком-то ледяном, монотонном кошмаре. Квартира превратилась в подобие общежития для враждующих сторон. Дина и Максим существовали в параллельных реальностях. Они обменивались необходимыми фразами, но их голоса звучали плоскими, лишенными интонаций. Он пытался загладить вину: мыл посуду, убирал, приносил ей чай. Но каждый его жест она встречала ледяным молчанием. Предательство висело между ними тяжелой, неподъемной глыбой.
Враг, напротив, расцветал. Тетя Галя и Алёнка вели себя как полноправные владельцы половины жилплощади. Они больше не стеснялись. Их вещи лежали в ванной и на кухне. По вечерам они собирались в гостиной, смотрели сериалы и громко их обсуждали. Алёнка теперь приводила «друзей» и днем, зная, что Дина на работе. Возвращаясь домой, Дина каждый раз находила новые следы вторжения: пепел на подоконнике, чужой волос на ее полотенце, пустую упаковку от ее любимого печенья в мусорке.
Она пыталась бороться привычными методами. Прятала продукты и косметику в спальню. Делала замечания. Однажды, застав Алёнку, жующую ее шоколад, Дина не выдержала:
— Это мое. Купленное на мои деньги.
Алёнка медленно обернулась, доедая плитку.
— Ну и что? У нас тут общее хозяйство. Ты же не жадная?
— Это не жадность. Это воровство.
— Ой, кажется, меня оскорбили, — с фальшивым испугом крикнула Алёнка в сторону своей комнаты. — Мам, меня здесь опять обвиняют!
Тетя Галя вышла, сунув руки в карманы домашнего халата.
— Опять сцены? Мы же семья. Что твое, то наше. Или ты счетчик включишь, сколько грамм хлеба каждый съел? Скупердяйка.
Дина поняла — диалог невозможен. Любая просьба, любое замечание натыкались на стену цинизма и перевирания смыслов. Они знали свою силу и наслаждались ею.
По ночам Дина не спала. Она лежала в темноте и гуглила на телефоне, приглушив яркость. «Как выписать человека с временной регистрации», «Выселение без согласия», «Судебная практика». Форумы пестрили историями, похожими на их, только еще страшнее. Она узнала, что просто так, по желанию собственника, выписать нельзя. Нужны веские основания: невнесение платы за жилье, длительное отсутствие, систематическое нарушение прав соседей, наличие у человека другого жилья. Ее сердце сжималось от безысходности. Они не платили ничего. Они присутствовали постоянно. Соседи? Она уже боялась лишний раз жаловаться, чтобы не выглядеть скандалисткой. Другое жилье? Неизвестно.
Однажды, в очередную бессонную ночь, она наткнулась на статью юридического блога. Там описывался случай, почти зеркальный: сожительство с родственниками, превратившееся в ад. В конце автор, некий юрист Станислав Ковалев, сделал сухой, циничный вывод: «Закон часто защищает не того, кто прав, а того, кто хитер и упорен. Чтобы выиграть такую войну, нужно перестать хотеть справедливости. Нужно захотеть победы. И готовиться к ней, собирая доказательства, как оружие».
Эта фраза засела в мозгу, как заноза. «Перестать хотеть справедливости. Хотеть победы». Она перечитала ее десятки раз. Утром, на работе, в перерыве между совещаниями, она нашла сайт этого юриста. Контакты. Отзывы. Цены. Цены были высокими. Но что дороже — деньги или собственный рассудок, собственный дом?
Она записалась на консультацию. Сказала, что вопрос срочный. Ей дали время на следующий день, в обед.
Кабинет юриста находился в деловом центре, в стеклянной башне. Чисто, дорого, безлико. Секретарь проводила ее в небольшой, но стильный кабинет с панорамным видом на город. За столом сидел мужчина лет сорока. Станислав Ковалев. Никакого пиджака, только темная рубашка с расстегнутым воротом. Усталое, умное лицо, внимательные глаза, которые оценили ее с первого взгляда — сжатые губы, тени под глазами, скованную осанку.
— Дина? Садитесь, — он жестом указал на кресло. — Опишите ситуацию. Только факты, без эмоций. Кто, где, какие документы, что происходит.
Она старалась говорить четко, но голос предательски дрогнул, когда она дошла до истории с регистрацией. Она достала распечатку из папки Максима, которую прихватила с собой. Ковалев взял листок, бегло просмотрел.
— Глупость, граничащая с преступлением, — холодно констатировал он, откладывая бумагу. — Ваш муж, извините, поступил как наивный идиот. Юридически вас подставили вчистую.
— Я это понимаю, — с трудом выдавила Дина. — Что можно сделать? Как их выгнать?
Юрист откинулся в кресле, сложив руки на столе.
— Вариантов немного. Первый — договориться. Заплатить им, чтобы они выписались добровольно и уехали. Судя по вашему описанию их характеров, это будет вымогательство, сумма будет расти, а гарантий ноль.
Дина молча покачала головой. Платить им? После всего? Ни за что.
— Второй — ждать. Год пройдет, регистрация закончится. Но продлить ее они могут, и ваш муж, если не одумается, снова подпишет. А за год они вживутся так, что вы сами сбежите.
— Я не могу ждать год, — прошептала Дина.
— Значит, третий вариант. Война на уничтожение через суд. Исковое заявление о принудительном выселении и снятии с регистрационного учета.
— На каких основаниях? Они же ничего не нарушают… ну, кроме морального террора.
— Вот именно что «морального». Закону это не интересно. Нужны железные, доказательные факты. — Ковалев перечислил на пальцах: — Первое: они не платят за жилье. Не вносят свою долю в коммунальные платежи, не оплачивают аренду. Вы должны это задокументировать. Второе: они систематически нарушают права соседей. Шум, курение на балконе, что угодно. Нужны заявления от соседей, протоколы участкового. Третье, и самое весомое: у них есть иное пригодное для проживания жилое помещение. Это ваша главная цель. Нашли — почти победили.
Дина слушала, и слабая надежда начала пробиваться сквозь отчаяние.
— Как это найти? У них вроде ничего нет…
— Не может быть, — резко парировал юрист. — Откуда они приехали? У тети Гали наверняка была какая-то жилплощадь, пусть даже комната в общежитии или неприватизированная квартира. Выясните. Закажите выписку из ЕГРН, если там есть доля. Или хотя бы подтверждение факта проживания по старому адресу. Это ключ.
— А если… если они платят какую-то символическую сумму? Или если соседи не захотят писать заявления?
Ковалев усмехнулся. Усмешка была безрадостной.
— Тогда вы проиграете. Суд встанет на сторону «малоимущих родственников», которых «жестокая собственница» хочет выбросить на улицу. Закон в России часто сострадателен к тем, кто умеет красиво поплакать. — Он посмотрел на нее прямо. — Поэтому я и сказал: забудьте о справедливости. Хотите свою квартиру назад? Готовьтесь пачкать руки. Собирать доказательства, как шпион. Давить на их слабые места. Провоцировать на ошибки. Это грязная, нервная, долгая работа. И дорогая. Вы готовы?
Дина смотрела в его холодные, прагматичные глаза. В них не было сочувствия, только трезвая оценка ее сил. Она вспомнила грязные следы на полу, наглую ухмылку Алёнки, торжествующее лицо тети Гали, потерянное лицо Максима. Вспомнила ощущение чужеродности в своем доме.
Она медленно выпрямилась в кресле. В ее глазах, впервые за долгие дни, появился не отчаянный блеск, а твердый, стальной огонек.
— Да. Я готова. С чего начать?
— С денег, — без обиняков сказал Ковалев. — Мои услуги стоят столько-то. Аванс — такой-то процент. И с первого шага: выясните все про их старое жилье. Все. И начните вести дневник. Каждый день. Что украли, что сломали, какой шум, в какое время. Фотографии, аудио, если возможно. С сегодняшнего дня вы — архив вашей собственной войны.
Дина кивнула. Она чувствовала, как паралич безысходности отступает, сменяясь странным, почти болезненным приливом энергии. У нее появился план. Появился генерал. И появилось оружие — холодный, беспощадный закон, на сторону которого она теперь должна была встать. Она заплатила аванс, получила список необходимых действий и вышла из кабинета.
На улице был промозглый осенний ветер. Но Дина его почти не чувствовала. Она достала телефон и набрала номер своей подруги, которая работала в паспортном стое в родном городе тети Гали.
— Катя, привет. Это Ди. Мне срочно нужна одна информация… Да, очень. Речь идет о выживании.
Слова юриста стали для Дины мантрой и руководством к действию. Она перестала быть жертвой, пассивно наблюдающей за крушением своего мира. Она превратилась в командира на невидимом фронте. Первым делом она купила маленький блокнот в твердой черной обложке. Он стал ее военным дневником. Каждая запись в нем была лаконичной и безэмоциональной, как протокол.
«14 октября, 22:45. Громкая музыка из гостиной, разговор на повышенных тонах. Жалоба от соседа снизу (О. Петровна) зафиксирована в разговоре по телефону, запись сделана.»
«15 октября. На кухне отсутствует упаковка сливочного масла (куплено вчера). Моя зубная щетка упала на пол и валялась в луже у раковины. Сфотографировано.»
«16 октября, вечер. Алёнка привела двух подруг. Остатки их еды (упаковки от суши, банки из-под напитков) оставлены на столе в гостиной до моего прихода с работы. Уборки не последовало. Фото.»
Она купила маленькую камеру-«пуговицу» с функцией записи по движению. После консультации с юристом, который подтвердил законность съемки в общих помещениях квартиры, если камера направлена только на территорию, где нет ожидания приватности (коридор, вид на входную дверь, общий вид на кухню), она установила ее в книжной полке в коридоре, прикрыв корешком старого тома. Камера фиксировала кто, когда и во сколько приходит и уходит, а главное — как выносятся вещи.
Одновременно с этим она вела финансовый учет. Сохраняла все чеки за продукты, квитанции на оплату коммунальных услуг. Юрист объяснил: важно доказать, что «гости» не несут никаких расходов, пользуются инфраструктурой нахаляву.
Но самым важным заданием было узнать про их старое жилье. Звонок подруге Кате, работавшей в паспортном столе в том самом провинциальном городке, дал первые зацепки. Через два дня Катя перезвонила, понизив голос:
— Дина, я посмотрела, неофициально. Галина Ивановна Рябова была зарегистрирована в однокомнатной квартире по улице Ленина, 15, кв. 32. Квартира муниципальная, не приватизирована. Но! Выписалась она оттуда полгода назад, прямо перед приездом к вам. Прописалась к какой-то дальней родственнице. Но факт проживания в городе у нее был. А главное — ее дочь, Алёна, там не выписана. Формально у нее сохраняется регистрация в той самой «однушке». Я тебе выписку неофициальную на почту сбросила, но для суда, понятное дело, нужен официальный запрос.
Это была бомба. У Алёнки оставалась регистрация в том городе. Значит, у нее есть иное жилье, пусть и не в собственности. Дина, лихорадочно консультируясь с Ковалевым, составила официальный запрос в УФМС того города с просьбой подтвердить факт регистрации. Это была первая официальная бумага в предстоящем суде.
Максим наблюдал за ее деятельностью с растерянным молчанием. Он видел, как она скрупулезно заполняет блокнот, как прячет чеки, как подолгу разговаривает по телефону шепотом. Однажды вечером он не выдержал.
— Дина, что ты делаешь? Это похоже на паранойю.
Она отложила блокнот и медленно подняла на него глаза.
— Это похоже на выживание. В отличие от некоторых, я не собираюсь просто так отдавать свой дом. Если тебе не нравится, можешь не мешать. Или, как в прошлый раз, пойти и подписать им еще каких-нибудь бумаг.
Он помрачнел и вышел из комнаты. Но на следующий день он молча положил перед ней на стол распечатанную квитанцию об оплате электроэнергии, где была выделена сумма, приходящаяся на половину квартиры.
— Это… это их доля, я посчитал, — пробормотал он. — Может, пригодится.
Это была первая, робкая попытка встать на ее сторону. Дина кивнула, не сказав спасибо, и приложила квитанцию к папке с доказательствами. Его раскаяние ее больше не трогало. Ей нужны были факты, а не эмоции.
Враги, чувствуя ее молчаливое, сосредоточенное сопротивление, стали вести себя еще наглее. Тетя Галя, видимо, решила, что Дина просто смирилась. Она начала критиковать ее вслух.
— Опять макароны на ужин? Мужика нужно кормить мясом, а не этой сухомяткой. Хозяйка из тебя никакая, Диночка.
Алёнка же, словно чувствуя, что противник копит силы, решила спровоцировать открытый конфликт. Она стала делать мелкие, но раздражающие пакости: подменяла ее гель для душа на дешевый, «случайно» рвала ее журналы, оставляла грязную посуду именно в ее раковине в ванной.
Кульминация наступила в пятницу. Дина вернулась с работы раньше обычного. В прихожей она сразу наткнулась на мокрый зонт, брошенный посреди пола, и грязные сапоги Алёнки, стоявшие на ее чистом половике. Из гостиной доносились голоса — Алёнка с кем-то разговаривала по телефону.
— …да, они оба просто лохи. Он тряпка, она — истеричка. Думают, мы тут от них зависим. Да мы их сами выживем, если захотим…
Дина застыла, слушая. Кровь ударила в голову. Она вошла в гостиную. Алёнка, увидев ее, не прервала разговор, а лишь снисходительно ухмыльнулась.
— О, хозяйка пожаловала. Ладно, потом поболтаем.
Она бросила телефон на диван и потянулась, демонстративно развалившись.
— Убери свой зонт и сапоги в прихожей. И вымой пол, где натоптала грязи, — сказала Дина ровным голосом.
— Убери сама. Тебе заняться больше нечем? — огрызнулась Алёнка.
— Это не вопрос занятости. Это вопрос уважения к чужому дому, в котором ты живешь на птичьих правах.
— На каких таких птичьих? — Алёнка поднялась с дивана, ее глаза сверкнули. — У меня регистрация есть, в отличие от некоторых истерик. Твое место тут — помалкивать и терпеть. Надоела ты всем со своими правилами.
Дина сделала шаг вперед. Она была спокойна, но это спокойствие было страшнее крика.
— Ты наглая, невоспитанная дрянь. И кончится это для тебя плохо. Поверь.
Что-то щелкнуло в Алёнке. Возможно, накопившаяся злость, возможно, уверенность в своей безнаказанности. Она резко шагнула к Дине и с силой толкнула ее в грудь.
— Заткнись, тварь! Надоела!
Дина, не ожидавшая физического нападения, отлетела назад, ударившись плечом о косяк двери. Боль пронзила ключицу. Но в следующее мгновение сработал не страх, а холодная ярость. И осознание. Это было именно то, что нужно. Провокация, на которую она не рассчитывала, но которая падала ей в руки.
Алёнка, увидев, что Дина не плачет и не убегает, а смотрит на нее каким-то странным, оценивающим взглядом, на мгновение опешила. Затем, обозленная этим взглядом, она снова бросилась вперед, замахнулась, чтобы ударить по лицу.
Дина инстинктивно пригнулась, удар пришелся по скользящей по волосам. Она не стала отвечать. Ее задача была не драка, а фиксация. Она отступила в коридор, к своей спальне. Алёнка, разъяренная, последовала за ней, крича что-то невнятное, про «суку» и «выживу».
И тут в поле зрения вошла камера. Дина знала, что она там. Она специально встала так, чтобы Алёнка попала в кадр. И в этот момент из своей комнаты вышла тетя Галя. Увидев дочь, преследующую Дину, она не стала ее останавливать. На ее лице мелькнуло нечто странное — не страх, а скорее расчётливое удовлетворение.
— Алён, хватит! — крикнула она, но так, чтобы это прозвучало как формальность. — Не обращай внимания, она сама нарвалась!
Это было всё, что нужно было услышать. Дина резко захлопнула дверь спальни прямо перед носом у Алёнки и заперла ее на ключ. За дверью еще минуту гремели пинки и ругань, потом стихло.
Дина прислонилась к двери, тяжело дыша. Плечо ныло, в волосах гудела от удара. Но на губах у нее играла странная, безрадостная улыбка. Она подошла к тумбочке, достала блокнот. Дрожащей, но твердой рукой вывела:
«19 октября, 18:30. А. Рябова нанесла мне несколько ударов (толчок в грудь, удар по голове) после словесной перепалки. Физическую боль и испуг подтверждаю. Инцидент зафиксирован камерой наблюдения в коридоре (файл «19_10_18-30»). Г. Рябова вмешалась формально, фактически одобрив действия дочери. Слова: «Не обращай внимания, она сама нарвалась.»
Она положила ручку. Теперь у нее было не просто нарушение правил. У нее было правонарушение, попадающее под статью о побоях. Это был железный козырь. Юрист был прав. Чтобы победить, нужно было, чтобы враг совершил ошибку. Алёнка только что ее совершила. И тетя Галя эту ошибку одобрила.
Война вступила в горячую фазу. И у Дины наконец появилось настоящее оружие.
Следующие недели были временем странного, сосредоточенного затишья. После инцидента с побоями атмосфера в квартире накалилась до предела, но открытых стычек больше не происходило. Алёнка и тетя Галя, словно почуяв неладное, стали немного осторожнее. Они уже не оставляли явных следов воровства, реже включали громкую музыку. Но их взгляды, брошенные исподтишка, были полны ненависти и презрения. Они думали, что одержали победу, запугав Дину. Они не знали, что она уже давно не боится. Она собирала урожай.
Ковалев работал быстро и без эмоций. На основе ее дневника, фотографий, аудиозаписей разговоров с соседями и, главное, видеозаписи с нападением, он составил исковое заявление. К нему приложили официальный ответ из УФМС, подтверждающий, что Алёна Рябова по-прежнему зарегистрирована по старому адресу, квитанции об отсутствии платежей с их стороны, справку от участкового о вызовах по поводу шума. Максим, мрачный и молчаливый, дал письменные объяснения о том, как и почему оформил регистрацию, подтвердив, что это была временная мера, а не намерение предоставить жилье на постоянной основе.
Дата суда была назначена на хмурое декабрьское утро. Дина надела строгий темно-синий костюм, собранный в тугой пучок волос. Она смотрелась бледной, но невероятно собранной. Максим, в своем единственном костюме, казался потерянным и маленьким рядом с ней.
Тетя Галя и Алёнка пришли в том же, в чем ходили дома — в стоптанных куртках и потрепанных джинсах. На их лицах было написано сначала пренебрежение, а потом, когда они увидели серьезного юриста и толстую папку с документами, — замешательство и злобная настороженность.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым, непроницаемым лицом, начала заседание. Ковалев излагал позицию истца четко, без лишних слов, ссылаясь на статьи Жилищного кодекса.
— Фактически, ответчики, пользуясь добротой и юридической неграмотностью собственника, незаконно удерживают жилое помещение, — говорил он. — Они не несут никаких расходов по его содержанию, систематически нарушают права и законные интересы соседей, ведут антиобщественный образ жизни, что подтверждается материалами дела. Кроме того, у ответчицы Рябовой А.В. имеется иное жилое помещение, пригодное для постоянного проживания. А факт применения физического насилия к моей доверительнице и вовсе ставит под сомнение саму возможность дальнейшего совместного проживания.
Когда судья попросила предъявить доказательства, Ковалев включил ноутбук. На экране в зале суда замерла картинка коридора их квартиры. И вот, появились они: Дина, отступающая, и Алёнка, бросающаяся на нее с явным агрессивным намерением. Были отчетливо видны толчок в грудь, замах, удар по голове. Были слышны крики и слова тети Гали: «Не обращай внимания, она сама нарвалась!»
В зале повисла гробовая тишина. Судья смотрела на экран с холодным вниманием. Алёнка побледнела, отвернулась. Тетя Галя судорожно сглатывала.
— Это подделка! Это монтаж! — вдруг взвизгнула она, вскакивая с места. — Они все специально подстроили! Они нас ненавидят, хотят выкинуть на улицу!
— Гражданка Рябова, успокойтесь, — сухо остановила ее судья. — Экспертизу при необходимости проведем. Продолжайте.
Когда же судья задала вопрос о платежах за жилье и коммунальные услуги, и Ковалев представил распечатанную таблицу с нулевыми суммами напротив фамилий ответчиков, тетя Галя снова не выдержала.
— Мы же родственники! Как мы можем платить? Это жадность! Они нас приютили, а теперь счета выставляют! — Она сделала попытку заплакать, но слезы не шли, только голос стал визгливым и фальшивым.
— Вы не родственники в понимании семейного права, — парировал Ковалев. — Вы — совершеннолетние дееспособные граждане, пользующиеся чужим имуществом. Закон не освобождает вас от обязанности нести расходы только на основании дальнего родства.
Дальше было выступление Дины. Ее попросили рассказать, как все было. Она говорила тихо, но очень четко, без истерики, почти монотонно. Она описала первую неделю, грязные следы, ночные вечеринки, воровство, чувство беспомощности. Она рассказала, как обнаружила факт регистрации. Когда она говорила, глядя не на судью, а куда-то в пространство, в зале стало тихо-тихо.
— Я не прошу справедливости, — закончила она, наконец подняв глаза на судью. — Я прошу вернуть мне мой дом. Место, где я должна чувствовать себя в безопасности. Его у меня отняли.
Максиму дали слово. Он встал, помятый и жалкий, и пробормотал, глядя в пол:
— Я виноват. Я был глуп и наивен. Я думал, что помогаю, а на самом деле создал кошмар для своей жены и для себя. Я поддерживаю иск.
Судья удалилась в совещательную комнату. Минуты ожидания тянулись мучительно. Тетя Галя шепталась с Алёнкой, бросая на Дину злобные взгляды. Та просто сидела, сцепив холодные пальцы на коленях, и смотрела в окно на серое небо.
Когда судья вернулась и все встали, время будто остановилось.
— Решением суда, — раздался безэмоциональный голос, — исковые требования удовлетворить полностью. Признать, что гражданки Рябова Г.И. и Рябова А.В. утратили право пользования жилым помещением по адресу… Выселить их из указанного жилого помещения. Обязать УФМС снять их с регистрационного учета по данному адресу.
Тетя Галя вскрикнула: «Это беззаконие! Мы подадим апелляцию! Мы до Верховного дойдем!» Но ее голос звучал уже пусто, как треснувший колокольчик. Алёнка просто стояла, опустив голову, ее наглость наконец испарилась, сменившись растерянностью животного, загнанного в угол.
Дина не почувствовала ни радости, ни торжества. Только глухую, всепоглощающую усталость, как будто она несла на плечах тяжелый мешок и только что его скинула, и теперь все тело ныло от боли и пустоты.
Через две недели, после вступления решения в силу, приставы проконтролировали выселение. Рябовы собрали свои сумки молча, под присмотром. На прощание тетя Галя, уже на пороге, обернулась. Ее лицо исказила старая, непримиримая злоба.
— Не радуйтесь. Карма вам еще отомстит. Жить вам в этом доме неспокойно.
Дина не ответила. Она просто закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал глухо и окончательно.
Она обошла пустую, вымершую квартиру. Вымыла полы там, где стояли их сумки. Выбросила в мусорный пакет оставленные ими старые тапочки и полупустой шампунь. Потом села на чистый диван в гостиной. Было тихо. Невероятно, оглушительно тихо.
Максим вышел из спальни. Он сел рядом с ней, на почтительном расстоянии. Долго смотрел на свои руки.
— Мы справились? — наконец спросил он, и в его голосе была робкая, детская надежда, что можно будет все стереть, вернуться назад.
Дина посмотрела на него, потом на стены, на окно, на свою отражение в темном телевизоре. Она видела в этом отражении не победительницу, а очень уставшую женщину, которая прошла через ад и чудом выбралась, но часть себя оставила там, на поле боя.
— Нет, — тихо сказала она. — Мы не справились. Мы просто выжили. И наша семья теперь… она теперь совсем другая.
Он кивнул, опустив голову. Он понял. Победа не восстанавливала разрушенного доверия. Не излечивала ран. Она лишь давала шанс начать все заново. Но строить предстояло на руинах, и никто не знал, что вырастет на этом пепелище.
Дина закрыла глаза. В тишине ей снова почудились звуки: смех Алёнки, голос тети Гали, грохот музыки. Они ушли. Но их тени, казалось, навсегда остались втиснутыми в стены этого дома, ставшего для нее и крепостью, и полем битвы, и тихой, одинокой клеткой. Война была выиграна. Мир оказался горьким и очень тихим.