Алла Петровна проснулась от звука, который в её персональном аду наверняка будет транслироваться через динамики вечность: скрежет когтей по ламинату. Ламинат был немецкий, тридцать третьего класса, уложенный елочкой, и стоил он как крыло от небольшого самолета. А когти принадлежали существу, которое её невестка Лера называла «наш сладкий пуротерапевт», а сама Алла — исключительно официально — Люцифер.
Часы на прикроватной тумбочке показывали 06:15 утра. За окном занимался серый, промозглый ноябрьский рассвет — такой же беспросветный, как настроение Аллы последние полтора месяца.
Она лежала, глядя в безупречно белый потолок, и слушала квартиру. Раньше, до Великого Переселения Народов, её трешка на шестом этаже сталинского дома дышала тишиной и запахом дорогого кондиционера для белья. Теперь квартира жила своей, чуждой и враждебной жизнью.
Из-за стены, где раньше была её гостевая комната-библиотека, а теперь располагалось лежбище молодых, доносился мощный храп. Храпел Вадим. Её родной сын, которого она в детстве водила к лору, удаляла аденоиды и лечила соляными пещерами, чтобы он дышал носиком. Теперь этот тридцатидвухлетний «мальчик» храпел как портовый грузчик после смены, и никакие аденоиды тут были ни при чем. При чем было пиво, выпитое вчера под футбол, и лишние десять килограммов, наеденные на маминых харчах.
Алла откинула одеяло, спустила ноги на пол и тут же вляпалась во что-то мокрое и холодное.
— Твою ж дивизию... — прошипела она, не повышая голоса (интеллигентная привычка, въевшаяся за тридцать лет работы главбухом).
Включила ночник. На полу, прямо у её тапочек, лежала обслюнявленная игрушечная мышь. Люцифер, видимо, ночью приносил дары, намекая, что неплохо бы пожрать.
Алла Петровна тяжело вздохнула. Встала, накинула халат — тяжелый, махровый, темно-синий, купленный в Милане в те благословенные времена, когда евро стоил вменяемых денег, а границы были открыты нараспашку. Затянула пояс, словно самурай перед боем, и вышла в коридор.
В коридоре пахло смесью чужих духов (слишком сладких, дешевая ваниль), кошачьим лотком и почему-то жареным луком, хотя готовили его вчера. Этот запах въедался в стены.
Проходя мимо ванной, Алла затормозила. Дверь была приоткрыта. На полу валялось полотенце. Её полотенце. Персиковое, из египетского хлопка. Теперь им, судя по бурым пятнам, вытирали либо грязные ботинки, либо кота. На бортике раковины, словно солдаты после проигранной битвы, вповалку лежали тюбики, баночки, спонжики. Лера, её невестка, исповедовала принцип «где стою, там и бросаю».
Алла подняла полотенце двумя пальцами, брезгливо поморщилась и кинула его в корзину для белья. «Спокойно, Алла, — сказала она себе. — Вдыхаем — выдыхаем. Нервные клетки не восстанавливаются, а инсульт в пятьдесят восемь нам не нужен. Нам еще ипотеку за дачу закрывать».
На кухне было не лучше. Вчера вечером Алла, уставшая после сдачи квартального отчета, ушла спать рано, не проконтролировав состояние «пищеблока». Это была тактическая ошибка.
Раковина была забита посудой. Сковорода с застывшим жиром, тарелки с присохшими остатками макарон, чашки с чайными ободками. На столе — крошки, пятна от кетчупа и пустая коробка из-под пиццы.
— Убирать за собой? — вслух спросила Алла пустоту. — Нет, не слышали. У нас же есть фея-крестная. Она же мама, она же свекровь, она же бесплатная домработница.
Она подошла к окну, открыла форточку. Холодный воздух ударил в лицо, немного приводя в чувства.
История эта началась полтора месяца назад, в один из тех обманчиво теплых сентябрьских вечеров, когда кажется, что лето еще вернется. Звонок в дверь. На пороге — Вадим и Лера. С чемоданами, коробками и переноской, из которой горели два желтых ненавидящих глаза.
— Мам, спасай! — с порога заявил Вадим, даже не поздоровавшись. — Нас хозяин со съемной попер. Квартиру продает, дал три дня на выселение. Мы ипотеку оформляем, уже вариант нашли, но там сделка сложная, опека, то-сё... Месячишко, максимум полтора перекантуемся у тебя? Ну не на улицу же нам.
Алла тогда растерялась. Она жила одна уже пять лет, с тех пор как похоронила мужа, а Вадима отселила на съемные хлеба, чтобы учился самостоятельности. Она привыкла к своему ритму. Вечером — книга и бокал сухого. Утром — йога и кофе в тишине. В выходные — театр или дача.
— Вадик, ну у меня же не общежитие, — попыталась она возразить тогда. — Вы взрослые люди...
— Алла Петровна! — вступила Лера, делая большие, влажные, как у олененка Бэмби, глаза. — Мы же тихонечко! Мы же как мышки! Мы днем на работе, вечером спать. Вы нас и не заметите! Ну пожалуйста! А сэкономленные на аренде деньги мы в первоначальный взнос пустим. Быстрее съедем!
«Как мышки». Ха. Три раза ха.
Мышки не жрут продукты с такой скоростью, будто у них внутри работает промышленный измельчитель отходов. Мышки не занимают ванную по два часа утром, когда тебе нужно на работу. Мышки не приводят друзей по пятницам «просто посидеть тихонько», после чего соседи снизу стучат по батарее.
Алла Петровна включила кофемашину. Агрегат натужно загудел и выплюнул струйку пара. Зерна закончились. Алла открыла шкафчик, где хранила запасы. Пусто.
— Так, — сказала она. — Великолепно. Просто грандиозно.
Она точно помнила, что покупала килограммовый пакет «Лаваццы» неделю назад. Неделю! Она одна пьет этот пакет месяца два. Значит, «мышки» не только жрут, но и пьют, причем, судя по объемам, кофе они употребляют внутривенно.
Пришлось доставать банку растворимого «Нескафе», который стоял тут на случай ядерной войны или визита сантехника.
Алла села за стол, отодвинув коробку от пиццы. На коробке было написано: «Пепперони, двойной сыр». Цена — 890 рублей.
«Интересно девки пляшут, — подумала Алла, размешивая ложкой коричневую жижу в чашке. — Вчера Вадим просил пять тысяч «до зарплаты», потому что у него на проездной нет. А на пиццу, значит, есть. И на пиво. А на материнский кофе денег нет».
Дверь спальни скрипнула. По коридору зашлепали босые ноги. На кухню вплыла Лера.
В двадцать четыре года Лера выглядела так, будто жизнь её уже изрядно потрепала, хотя на самом деле трепала её только собственная лень и претензии к миру. На ней была растянутая футболка Вадима, волосы собраны в небрежный пучок (который нынче моден, но на Лере смотрелся как гнездо вороны-алкоголички), а под глазами залегли тени.
— Ой, здрасьте, — зевнула Лера, почесывая бок. Она подошла к холодильнику, открыла его и замерла в позе «Роденовский мыслитель перед пустым прилавком».
— Доброе утро, Лера, — ледяным тоном отозвалась Алла. — Кофе не предлагаю. Его нет. Весь выпили.
— Да? — Лера равнодушно пожала плечами. — Ну ладно, я чай попью. А где сыр? Тут вчера кусок лежал.
— Тут вчера лежал кусок Пармезана, который я купила для салата, — уточнила Алла. — И если его нет, значит, его постигла та же участь, что и кофе.
— А, ну да, Вадик бутерброды делал ночью, — Лера захлопнула холодильник. — Алла Петровна, а чего у нас в холодильнике мышь повесилась? Есть вообще нечего. Ни колбаски, ни йогуртов.
Алла медленно, очень медленно поставила чашку на стол.
— Лера, деточка. А давай мы с тобой проведем урок занимательной арифметики.
— Ой, Алла Петровна, я гуманитарий, я с утра цифры не воспринимаю, — скривилась невестка, наливая воду в чайник.
— А придется, — Алла встала. Она была невысокого роста, но умела смотреть так, что подчиненные в бухгалтерии прирастали к стульям. — Смотри. Коммуналка за прошлый месяц — двенадцать тысяч. Вода, свет — счетчики крутятся как бешеные. Еда — я забиваю холодильник раз в неделю на десять тысяч. Через три дня он пустой. Бытовая химия, порошок, шампуни — все улетает. Итого: я трачу на ваше содержание около пятидесяти тысяч в месяц. Вопрос: сколько денег в этот бюджет внесли вы за полтора месяца?
Лера надула губы. Это было её любимое защитное выражение лица — «обиженная невинность».
— Ну мы же копим! — воскликнула она. — Вадик же говорил! У нас каждый рубль на счету! Мы ипотеку хотим взять, ремонт делать! Вам что, для сына жалко? У вас же зарплата хорошая, и пенсия есть. Вы же одна живете, вам много не надо.
— Мне много не надо, — согласилась Алла, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Мне надо ровно столько, сколько я зарабатываю своим трудом. И я не обязана спонсировать вашу «экономию» ценой своего комфорта. Если вы копите — прекрасно. Ешьте гречку на воде, не заказывайте пиццу за девятьсот рублей и мойтесь хозяйственным мылом. А паразитировать на мне я не позволю.
— Мы не паразитируем! — взвизгнула Лера. — Мы семья! Родственники должны помогать друг другу! Вот моя мама всегда говорит...
— Твоя мама, Лера, живет в деревне за триста километров, — перебила Алла. — И её помощь заключается в том, что она раз в год передает банку огурцов и советы, как мне жить. А живу я с вами. В своей квартире. Которую я, кстати, не в лотерею выиграла.
В этот момент на кухню зашел Люцифер. Кот был толстый, серый и наглый. Он посмотрел на Аллу, потом на пустую миску, и издал требовательное «Мяу!», больше похожее на скрип несмазанной телеги.
— Ой, Пусечка голодный! — Лера тут же переключилась, бросившись к коту. — Алла Петровна, а где вискас?
— Вискас в магазине «Пятерочка», — отрезала Алла. — Стоит двадцать восемь рублей пакетик. Сходи и купи.
— Но у меня карточка пустая, Вадик зарплату только завтра получит!
— Вот и пусть Вадик встает, идет пешком до работы, экономит на проезде, а на сэкономленные деньги купит корм своей скотине.
— Вы жестокая! — Лера схватила кота на руки, прижимая его к груди. Кот недовольно зашипел, явно не желая участвовать в этой драме. — Как можно морить голодом животное?
— Лера, — Алла подошла к раковине и начала демонстративно, с грохотом, перекладывать грязную посуду. — Я ухожу на работу через полчаса. Вечером я приду в семь. К этому времени: посуда должна быть вымыта, полы в коридоре протерты, шерсть с дивана убрана. И еще. С вас пять тысяч на продукты. Или сегодня ужинаете тем, что найдете в своих пустых карманах. Ясно?
Лера ничего не ответила. Она развернулась и, громко топая пятками, ушла в спальню. Через минуту оттуда донесся приглушенный, но яростный шепот: «Вставай! Твоя мать совсем озверела!».
Алла Петровна осталась на кухне одна. Руки у неё мелко дрожали. Она ненавидела эти скандалы. Она ненавидела чувствовать себя базарной торговкой, выбивающей долги. Она хотела просто пить кофе и смотреть в окно.
— Ничего, — прошептала она себе. — Еще немного. Они купят квартиру и съедут. Надо просто потерпеть. Мудрость приходит с возрастом, а терпение — с необходимостью.
Она еще не знала, что терпеть осталось недолго. И что настоящий ад еще даже не начинал открывать свои врата. Ад постучится в её дверь ровно через три дня.
Три дня прошли в режиме холодной войны.
Вадим ходил с виноватым видом, стараясь не попадаться матери на глаза. Деньги — три тысячи вместо пяти — он все-таки перевел, буркнув что-то про «аванс задержали, потом отдам». Лера демонстративно молчала, общаясь исключительно с котом и телефоном. Посуду она мыла, но так, что на тарелках оставался жирный налет, а раковина была заляпана брызгами. Алла перемывала молча. Она берегла силы.
В четверг Алла возвращалась с работы раньше обычного. Начальство отпустило после обеда — в офисе отключили сервер, и делать было нечего. Она шла домой, наслаждаясь редким моментом свободы. Зашла в пекарню, купила свежий багет и эклеры. Подумала: «Может, зря я так жестко? Молодые ведь, глупые. Куплю торт, сядем вечером, чай попьем, поговорим нормально. Объясню им спокойно, что личные границы — это не прихоть, а гигиена души».
Настроение улучшилось. Она представляла, как заходит в тихую квартиру, пока «дети» еще на работе, принимает ванну с пеной, заваривает чай...
Подходя к своей двери, она услышала странный шум. Будто кто-то передвигал мебель.
«Странно, — подумала Алла, вставляя ключ в замок. — Вадим должен быть в офисе, Лера на маникюре, она говорила».
Замок поддался не сразу. Изнутри кто-то закрыл на щеколду.
Алла нажала на звонок. Раз, другой.
За дверью послышалось шарканье, потом голос Вадима: «Кто там?».
— Конь в пальто, Вадик. Открывай, это мать.
Щелкнул замок. Дверь распахнулась.
В нос ударил густой, плотный запах. Пахло не просто едой, а какой-то застарелой, деревенской сытостью: тушеной капустой, дешевым табаком, перегаром и «Красной Москвой».
— Ой, мам, ты рано... — Вадим стоял в проходе, красный как рак, и пытался закрыть собой обзор в коридор.
— Дай пройти, — Алла отодвинула сына плечом.
Она вошла в прихожую и замерла.
Её идеальная прихожая, выдержанная в стиле минимализм, напоминала вокзал в час пик.
Весь пол был заставлен сумками. Огромные клетчатые баулы, перевязанные бечевкой. Картонные коробки, из которых торчали банки с соленьями. Какие-то тюки, завернутые в одеяла. У стены стояли грязные резиновые сапоги 45-го размера и женские боты «прощай молодость».
На вешалке, поверх её кашемирового пальто, висела необъятная дубленка с облезлым воротником и ватник.
Из кухни доносился грохот посуды и громкий, раскатистый женский смех:
— Ой, Лерка, ну ты даешь! А я ему говорю: Петрович, ты мне порося не трожь, он на Рождество пойдет!
Алла Петровна медленно, как во сне, сняла сапоги. Поставила их аккуратно на полку. Повесила плащ на единственный свободный крючок.
— Вадим, — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Что это?
Вадим переминался с ноги на ногу.
— Мам, тут такое дело... Сюрприз, короче. Теща приехала. Тамара Ивановна. И дядя Коля.
— Кто? — Алла повернулась. Брови её поползли вверх.
— Дядя Коля. Ну, сожитель её. Они там в деревне... В общем, у них крышу сорвало. В прямом смысле. Ураганом. Жить там нельзя, холодно, дожди. Лера сказала, пусть у нас перекантуются, пока крышу не починят.
— У «нас»? — переспросила Алла. Это слово начинало вызывать у неё нервный тик.
— Ну да. Места же много...
В этот момент из кухни выплыла Тамара Ивановна. Женщина-гора. Женщина-ледокол. На ней был цветастый халат, который обтягивал её монументальную фигуру, как чехол на танке. Лицо красное, распаренное, волосы выкрашены в цвет «баклажан», во рту сверкает золотая коронка. В руках она держала надкусанный эклер. Тот самый, который Алла купила вчера и спрятала к утреннему кофе.
— О! Хозяйка явилась! — зычно гаркнула Тамара Ивановна, так что хрусталь в серванте жалобно звякнул. — А мы тут плюшками балуемся! Здорово, сватья! Чего стоишь как неродная? Проходи, наливай! Колька самогон привез, первач, слеза комсомолки!
Следом за ней из кухни выглянул мужичок. Щуплый, с бегающими глазками, в растянутой майке-алкоголичке и трениках с пузырями на коленях. В зубах у него дымилась сигарета.
— Здрасьте, — кивнул он и стряхнул пепел прямо на пол. На её, Аллы Петровны, итальянский керамогранит.
Алла смотрела на пепел. Потом перевела взгляд на Тамару Ивановну, дожевывающую её эклер. Потом на Вадима, который пытался слиться с обоями.
В голове у Аллы что-то щелкнуло. Тихо так, незаметно. Как предохранитель, который перегорел, обесточивая систему сдерживания и вежливости.
— Здравствуйте, дорогие гости, — сказала она голосом, в котором звенела сталь. — А теперь, Вадик, бери ручку и блокнот. Будем составлять план эвакуации.
— План эвакуации? — Тамара Ивановна хохотнула так, что её внушительный бюст колыхнулся под халатом, как желе на блюде во время землетрясения. — Ой, уморила! Вадик, слыхал? Мать у тебя с юмором, сразу видно — бухгалтерия! Коля, налей сватье штрафную, а то она с мороза какая-то дерганая.
Дядя Коля послушно потянулся к бутылке мутного самогона, стоящей прямо на полированной поверхности комода из массива дуба. Без подставки. Без салфетки. Прямо мокрым донышком на лак.
Алла Петровна почувствовала, как у неё дергается левый глаз.
— Не надо мне наливать, — сказала она тихо, но отчетливо, стараясь перекричать работающий в гостиной телевизор. Там орали про политику. — Николай, будьте любезны, поднимите окурок.
— Чего? — Коля прищурился.
— Бычок. С пола. Поднимите. У меня в квартире не курят. И вообще, курят у нас на улице, у подъезда. Даже на балконе нельзя — тянет к соседям, они жалобу напишут.
Коля недовольно крякнул, поднял окурок слюнявыми пальцами и, оглядевшись, не нашел ничего лучше, чем кинуть его в вазон с декоративным фикусом.
— Удобрение, — пояснил он. — Зола полезна.
Алла закрыла глаза. Вдох-выдох. Она представила себя на берегу океана. Но океан пах не бризом, а перегаром и жареным луком.
— Лера, Вадим, — Алла открыла глаза. — Можно вас на минуту на кухню? Без группы поддержки.
Молодые переглянулись. Лера, поджав губы, пошла первой. Вадим поплелся следом, виновато ссутулившись.
На кухне царил хаос. На плите булькала огромная, литров на семь, кастрюля, покрытая слоем накипи снаружи. Пахло кислыми щами. На столе, среди крошек, стояла банка с огурцами, луковица и шмат сала.
— Значит так, — начала Алла, стараясь не смотреть на этот натюрморт. — Я не знаю, что там у вас за форс-мажор с крышей, но это — моя квартира. Не гостиница, не приют для беженцев и не площадка для фестиваля «Шансон года».
— Алла Петровна! — Лера всплеснула руками. — Ну как вы можете?! У мамы беда! Ураган полдеревни снес! Им жить негде, там света нет, воды нет! Вы предлагаете им в развалинах ночевать? Зима на носу!
— Есть гостиницы, — парировала Алла. — Есть посуточная аренда.
— У них денег нет! — выкрикнула Лера. — Они пенсионеры! Откуда у деревенских деньги на московские цены?
— А у меня, значит, есть деньги содержать колхоз «Заветы Ильича»? — Алла повысила голос. — Лера, я не нанималась кормить еще двоих взрослых людей. Твоего дядю Колю я вижу первый раз в жизни. Почему он курит в моем коридоре?
— Он не дядя, он мамин гражданский муж! — обиделась Лера. — Он хороший, рукастый. Он вам кран починит!
— У меня не течет кран! У меня немецкая сантехника, к которой не надо подпускать «рукастых» мужиков с похмелья!
В дверях кухни нарисовалась Тамара Ивановна. Она подслушивала.
— Слышь, интеллигенция, — прогудела она басом, уперев руки в боки. — Ты чего девку доводишь? Мы к тебе не навечно приперлись. Крышу подлатают, печку переложат — и уедем. Неделя, может две. Не обеднеешь. У тебя вон хоромы какие, люстры хрустальные. А души в тебе нет. Сухая ты, как вобла.
Алла посмотрела на эту женщину. На её наглое, уверенное в своей правоте лицо. И поняла, что выгнать их прямо сейчас, силой, она не сможет. Вадим не поможет — он трус. Лера устроит истерику с вызовом скорой. А самой драться с Тамарой Ивановной — это весовая категория не та.
— Хорошо, — сказала Алла ледяным тоном. — Три дня. Пока вы ищете варианты. Но правила такие: не курить. Не пить. Не орать. И кормите вы их за свой счет.
— Тю, — фыркнула Тамара Ивановна. — Напугала ежа голой... спиной. У нас свое все. Картошка, сало. Проживем.
Вечер превратился в испытание на прочность.
Алла заперлась в своей комнате (слава богу, замок врезала еще при ремонте). Но звукоизоляция в сталинках хорошая только между этажами, а межкомнатные перегородки пропускали всё.
Она слышала, как Коля с Вадимом смотрели футбол. Громко. С комментариями вроде: «Куда бьешь, козел кривоногий!» и «Наливай, пока реклама».
Она слышала, как Тамара Ивановна на кухне поучала Леру: «Ты мужика-то в узде держи, а то разбаловала. Котлет ему... Пусть кашу жрет, здоровее будет».
Потом началась очередь в ванную.
Санузел у Аллы был совмещенный. Большой, красивый, с угловой ванной и бежевой плиткой. Теперь он стал стратегическим объектом.
В 22:30 Алла захотела умыться перед сном. Дверь в ванную была заперта. Оттуда доносился шум воды и кряхтение.
— Занято! — гаркнул из-за двери голос дяди Коли. — Моюсь я! Имею право после дороги омовение совершить?
Алла прождала сорок минут. Когда дверь наконец открылась, оттуда вывалило облако пара, пахнущее хозяйственным мылом и распаренным телом.
Алла зашла внутрь и тут же вышла. Дышать было нечем. На полу были лужи. Зеркало забрызгано. В раковине плавали волосы. А на её белоснежном коврике лежал... окурок. Мокрый, размокший окурок «Примы».
— Господи, дай мне сил не совершить уголовное преступление, — прошептала Алла, хватаясь за сердце.
Она умылась на кухне, над раковиной, полной жирной посуды. Щи, видимо, удались на славу — кастрюля была пуста наполовину, а тарелки громоздились горой. Мыть их, разумеется, никто не стал. «Устали с дороги».
Ночью Алла не спала.
В гостиной, где на её диване (кожаном, раскладном, гостевом) расположились Тамара с Колей, происходило что-то страшное. Храп стоял такой, что вибрировали стекла в серванте. Это был не храп, это был рокот космодрома Байконур при запуске тяжелой ракеты-носителя. Причем храпели они дуэтом: Тамара выдавала низкие басы, а Коля — высокие свистящие трели.
В соседней комнате поскрипывал надувной матрас, на котором ворочались молодые.
Алла лежала, глядя в темноту, и считала убытки. Моральные и материальные. Она чувствовала себя оккупантом в собственном тылу.
Утро пятницы началось с того, что Алла проспала. Будильник на телефоне почему-то не сработал (или она его не услышала за симфонией храпа).
Она вскочила в 7:30. До выхода — 20 минут.
На кухне уже кипела жизнь. Тамара Ивановна в той же ночнушке, что и спала (необъятной, в цветочек), жарила на сковородке что-то шкварчащее. Дым стоял коромыслом.
— О, проснулась, соня! — приветствовала она Аллу. — Садись, я драников напекла. Картошка-то своя, не магазинная химия.
— Спасибо, я не завтракаю, — буркнула Алла, пытаясь протиснуться к чайнику.
Плита была уделана маслом. Весь кафельный фартук — в желтых точках.
Алла открыла холодильник, чтобы достать йогурт. Единственный её радостный утренний ритуал.
Йогурта не было.
— А где... — начала она.
— А, баночка такая беленькая? — отозвалась Тамара Ивановна, переворачивая драник ножом (прямо по тефлону, скрежет стоял такой, что у Аллы заболели зубы). — Так это Колька съел. У него изжога с утра, говорит, молочного надо. Ты не серчай, мы тебе потом купим. Или сметаны поешь, вон в банке стоит.
Алла захлопнула холодильник с такой силой, что с него упал магнитик из Барселоны. Керамическая ящерица Гауди разлетелась на осколки.
— На счастье! — прокомментировала Тамара. — Руки-то у тебя дрожат, мать. Нервишки лечить надо. Пустырник попей.
Алла молча перешагнула через осколки ящерицы. Она не стала пить чай. Она не стала ругаться. Она просто пошла одеваться.
В коридоре её ждал очередной сюрприз. Её сапоги, аккуратные осенние ботильоны, были сдвинуты в самый угол и придавлены сверху грязным рюкзаком.
— Вадим! — позвала Алла.
Сын выглянул из ванной, с зубной щеткой во рту.
— М?
— Почему чужие вещи лежат на моей обуви?
— Мам, ну места же мало... Ну потерпи ты.
Алла молча скинула рюкзак на пол. Надела сапоги. Накинула пальто.
— Вечером, — сказала она, глядя сыну в глаза, — чтобы в доме был порядок. И купите продукты. Я больше ни копейки не потрачу.
— Да купим, купим... — отмахнулся Вадим.
На работе Алла Петровна впервые за двадцать лет допустила ошибку в отчете. Перепутала цифры НДС. Главбух заметила, пожурила мягко: «Алла Петровна, вы не заболели? Вид у вас... утомленный».
— Родственники приехали, — коротко ответила Алла.
— А-а-а, — понимающе протянула коллега. — Гости — это хорошо. Первые три дня. А потом они как рыба — начинают пахнуть.
«Мои начали пахнуть еще до приезда», — подумала Алла.
Вечером возвращаться домой не хотелось. Ноги сами несли куда угодно — в парк, в кафе, в кино. Но Алла заставила себя идти домой. Это её крепость. Сдавать её без боя она не собиралась.
Дома было подозрительно тихо.
Алла вошла, принюхалась. Пахло... хлоркой?
Она прошла на кухню. Пол был вымыт. Посуда (о чудо!) убрана. На столе стояла вазочка с печеньем.
За столом сидели все четверо. Вадим, Лера, Тамара и Коля. Вид у них был заговорщицкий.
— Мама, садись! — Вадим вскочил, отодвигая стул. — Мы тут посовещались...
Алла насторожилась. Когда этот коллективный разум начинал совещаться, обычно это заканчивалось ударом по её кошельку.
— И что надумали? — она села, не расстегивая пальто.
— В общем, такое дело, — начал Вадим, теребя край скатерти. — Мы посмотрели цены на съемные хаты. Там жесть, мам. Однушка на окраине — сорок тысяч. Плюс залог, плюс риелтору. У нас таких денег сейчас нет. Мы всё в ипотеку вбухали, в первоначалку.
— И? — Алла почувствовала, как холодеют руки.
— И крышу маме чинить — это минимум сто тысяч, — подхватила Лера. — Материалы, работа.
— Короче, сватья, — перебила Тамара Ивановна, беря быка за рога. — Мы тут покумекали. Зачем нам деньги чужим людям отдавать? Давай жить коммуной. Мы с Колей берем на себя готовку и уборку. Ты ж работаешь, устаешь, а тут придешь — борщ горячий, полы мытые. Лера с Вадиком коммуналку платить будут. А ты нам просто разрешишь пожить до весны. Зимой-то в деревне делать нечего, да и холодно без крыши. А весной мы уедем, честное пионерское.
Алла смотрела на них. На эти четыре пары глаз, смотрящих на неё с надеждой и хитринкой. Они всё распланировали. Они уже поделили её жизненное пространство, её время, её ресурсы.
До весны. Это полгода. Полгода ада.
— А мое мнение вас не интересует? — тихо спросила Алла.
— Ну ты же разумная женщина! — воскликнул Коля, разливая по стопкам водку (видимо, отмечали удачное бизнес-предложение). — Одной-то скучно. А так — семья! Веселее же! Внуков нянчить будем, когда пойдут...
— Нет, — сказала Алла.
— Что «нет»? — не поняла Тамара.
— Нет, так не пойдет. Никакой коммуны. Никакой «до весны».
— Ну ма-а-ам! — заныл Вадим. — Ну куда им идти? Ну не будь ты зверем! Это же родня!
— Родня, Вадик, это те, кто уважает хозяев дома. А это — оккупация.
— Ой, да больно надо! — Тамара Ивановна грохнула стопкой по столу. — Мы к ней с душой, а она нос воротит! Королевишна! Да если б не мы, ты б тут плесенью покрылась от своего одиночества!
— Тамара Ивановна, — Алла встала. — У меня к вам предложение. Если вам так нравится жить в Москве, идите работать. Вон, в «Пятерочку» кассиры требуются, объявления висят. И снимите себе комнату. Сами.
— Я?! Работать?! — Тамара Ивановна аж поперхнулась. — Я свое отработала! У меня давление! У меня спина!
— Тогда езжайте домой и чините крышу.
Скандал разгорелся с новой силой. Крики, слезы Леры, угрозы Коли («Да я тут тебе ремонт сделал бы, а ты!»), нытье Вадима.
Алла ушла к себе, заперлась и включила музыку в наушниках. Брамс. Громко.
Но даже Брамс не мог заглушить тревогу. Она понимала: они не уедут. Они вцепились в её квартиру как клещи. Тепло, бесплатно, комфортно. Зачем уезжать?
В субботу утром Алла проснулась с твердым решением. Если они не понимают по-хорошему, придется действовать по-плохому. Финансовая блокада.
Она вышла на кухню. Все еще спали.
Алла отключила роутер и забрала его с собой в сумку. Выкрутила лампочки в ванной и туалете (оставила одну тусклую, дежурную). Спрятала туалетную бумагу (всю, оставила полрулона на держателе). Забрала из ванной все свои шампуни, гели, мыло. Все полотенца, кроме одного маленького.
Потом она открыла щиток в коридоре и щелкнула тумблером, отключающим розетки в большой комнате и спальне молодых. Оставила только свет.
«Хотите войны? Будет вам война», — подумала она, запирая свою комнату на два оборота ключа.
Она ушла гулять на весь день. В музей, потом в торговый центр, потом просто бродить по улицам.
Вернулась она к вечеру. В квартире было темно и тихо. Слишком тихо.
Алла зашла, включила свет в коридоре.
На кухне сидели все четверо при свечах (романтика, блин). Лица у всех были злые.
— Ты что устроила? — зашипела Лера, как змея. — Почему интернета нет? Почему розетки не работают? У нас телефоны сели! Мы даже такси вызвать не можем!
— А зачем вам такси? — удивилась Алла. — Вы же никуда не едете.
— Ты издеваешься?! — взревел Вадим. — Мам, включи электричество! У меня работа горит, мне отчет доделать надо!
— А ты делай отчет на работе, сынок. Или в интернет-кафе. А здесь у нас режим экономии. Вы же не платите за свет. Значит, света нет. Логично?
— Ты больная! — выплюнула Тамара Ивановна. — Психическая! Тебя лечить надо!
— Возможно, — согласилась Алла. — Но это моя квартира. И мой диагноз.
Она прошла на кухню, достала из сумки термос с чаем и бутерброд (купленный в кафе). Села есть.
Они смотрели на неё с ненавистью. Голодной, лютой ненавистью людей, которых лишили халявы.
— Жрать охота, — буркнул Коля. — Газ-то хоть работает?
— Газ работает. Варите картошку. Свою.
— Сало кончилось, — мрачно сообщил Коля. — И хлеба нет.
— Магазин за углом работает до двадцати трех, — подсказала Алла.
— Денег дай! — рявкнула Тамара. — У нас пенсии еще не пришли!
— А у меня кошелек дома забыла, — соврала Алла, не моргнув глазом. — На работе оставила.
Повисла пауза. В животе у Коли громко заурчало.
— Ну ты и сука, — сказала Тамара Ивановна. Веско так, с чувством.
Алла улыбнулась.
— Приятного аппетита, дорогие родственники.
Она ушла к себе. В темноте своей комнаты (свет она не включала из принципа, читала с фонарика телефона) она чувствовала себя партизаном в осажденном городе.
Но она понимала: это только начало. Они так просто не сдадутся. Завтра будет контратака. И она должна быть готова.
Ночью она проснулась от странного запаха. Пахло гарью.
Алла вскочила, выбежала в коридор. Дым шел из кухни.
Там, в темноте, копошилась фигура. Это был Коля. Он пытался поджарить хлеб на открытом огне газовой конфорки, насадив кусок на вилку. Хлеб упал и горел.
— Ты что творишь, идиот?! — заорала Алла, хватая полотенце и сбивая пламя.
— Да жрать хочу, сил нет! — огрызнулся Коля. — Сухари хотел сделать!
Алла посмотрела на черное пятно на столешнице. На перепуганного, пьяного (откуда?! А, запасы Тамары) мужика.
И поняла: игры кончились. Если она не выгонит их сейчас, они сожгут её квартиру. Случайно, по пьяни, по глупости — неважно.
— Всё, — сказала она тихо. — Хватит.
Она вернулась в комнату, взяла телефон. Время было 03:15 ночи.
Она набрала номер.
— Алло, полиция? Я хочу заявить о незаконном проникновении в жилище. Нет, не грабители. Посторонние люди отказываются покидать квартиру. Угрожают поджогом. Да, я собственник. Приезжайте. Адрес...
Она положила трубку. Сердце колотилось как бешеное.
Через двадцать минут в дверь позвонили...
В квартире началось броуновское движение. Первым из зала выскочил Коля, на ходу пытаясь попасть ногой в штанину треников.
— Менты! — сипло выдохнул он. — Тамарка, шухер!
Тамара Ивановна выплыла следом, поправляя бигуди. Вид у неё был боевой, как у валькирии перед последней битвой.
— Кто вызвал?! — взревела она. — Ты?! — палец, толщиной с сардельку, уперся в грудь Аллы Петровны.
Алла стояла у двери, бледная, но решительная.
— Я, — сказала она. — И я открою.
Она повернула замок.
На пороге стояли двое. Молодой сержант с планшетом и усатый капитан, глядящий на мир с усталой мудростью человека, который видел всё: от бытовых поножовщин из-за пульта от телевизора до кражи соседского борща.
— Доброй ночи. Полиция. Вызов поступил? — спросил капитан, сканируя взглядом пеструю компанию в коридоре.
— Поступил, — кивнула Алла. — Я собственница квартиры, Семенова Алла Петровна. Вот документы. — Она протянула паспорт и выписку из ЕГРН (которую предусмотрительно держала в папке с документами в своей комнате). — В моей квартире находятся посторонние граждане, которые отказываются покидать помещение, портят имущество и создают угрозу пожара. Прошу их удалить.
Капитан взял документы, изучил.
— Так, граждане, — он повернулся к «табору». — Кто такие? На каком основании здесь находитесь? Регистрация есть?
— Да мы родственники! — завопила Тамара Ивановна, заслоняя собой Колю (у которого с регистрацией явно были проблемы еще с девяностых). — Сватья я ей! Это дочь моя, Лера, это зять Вадим! Мы в гости приехали! А эта... эта мегера нас среди ночи гонит!
— В гости? — капитан приподнял бровь. — Гости обычно по приглашению. Хозяйка приглашала?
— Да мы же семья! — вступила Лера, у которой от страха тряслись губы. — Мы тут живем!
— Лера, — Алла повернулась к невестке. — Вы здесь жили временно, по устной договоренности. Договоренность аннулирована. Я просила вас съехать три дня назад. Я предупреждала сегодня вечером. Вы меня не услышали. Теперь пусть слушают люди в форме.
— Гражданка Семенова, — капитан посмотрел на Аллу. — Вы настаиваете на выселении?
— Настаиваю. Прямо сейчас.
— Вадик! — взвизгнула Тамара. — Скажи им! Ты мужик или кто?! Это и твой дом!
Все посмотрели на Вадима. Тот стоял, вжавшись в косяк двери, бледный, в одних трусах. Он переводил взгляд с матери на тещу, с жены на полицию. В его глазах читался ужас зайца, попавшего в свет фар.
— Мам... — промямлил он. — Ну зачем полицию-то... Ну неудобно же...
— Неудобно, сынок, штаны через голову надевать, — жестко сказала Алла. — Говори. Ты здесь прописан? Нет. Ты собственник? Нет. Ты гость. И твои гости — это твоя ответственность. Я их видеть не хочу.
Вадим сглотнул. Он понял: мать не отступит. Она перешла Рубикон.
— Товарищ капитан, — Вадим опустил голову. — Мы... мы сейчас соберемся.
— Предатель! — плюнула ему под ноги Тамара Ивановна. — Иуда! Тьфу на тебя!
— Граждане, — капитан постучал ручкой по планшету. — Давайте без сцен. У вас пятнадцать минут на сборы. Иначе поедем в отделение для выяснения личностей. Особенно гражданин в майке меня интересует. Документики есть?
Коля побледнел еще сильнее и шмыгнул в комнату собирать вещи.
Следующие двадцать минут Алла запомнила как сюрреалистичное кино. Под надзором скучающего сержанта, который стоял в дверях и жевал жвачку, семейство паковало баулы.
Лера рыдала в голос, размазывая тушь по щекам. Тамара Ивановна проклинала Аллу до седьмого колена, обещая ей «венкец безбрачия» (хотя Алла была вдовой, и ей это было уже фиолетово) и «суму дырявую».
— Чтоб у тебя унитаз треснул! — орала она, запихивая банку с огурцами в сумку. — Чтоб тебя мыши сожрали!
Алла стояла у окна на кухне и молча смотрела в темноту двора. Она не отвечала. Она берегла энергию.
Наконец, процессия двинулась к выходу.
Вадим тащил коробки, согнувшись под тяжестью. Лера несла кота, который выл дурным голосом, предчувствуя холод улицы. Коля с Тамарой волокли свои необъятные баулы.
У двери Вадим остановился.
— Мам... Куда мы сейчас? Ночь же.
— Вызовите такси до ближайшего хостела, — равнодушно сказала Алла. — Или на вокзал, там есть залы ожидания. Утром разберетесь. Ключи.
Вадим, дрожащими руками, выложил связку ключей на тумбочку.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.
— Всего доброго, гражданочка, — козырнул капитан. — Больше не хулиганьте. И родственников таких... лучше по скайпу любите. На расстоянии.
— Спасибо, — искренне сказала Алла. — Вы меня спасли.
Полицейские ушли. Алла осталась одна.
Тишина. Божественная, абсолютная, звенящая тишина. Никто не храпел. Никто не орал. Никто не скребся.
Алла сползла по стене на пол прямо в прихожей. Ноги не держали. Её трясло. Адреналин отступал, уступая место дикой усталости и опустошению.
Она сидела на полу, глядя на пустую вешалку, и плакала. Тихо, беззвучно. Ей было жалко сына. Жалко себя. Жалко, что всё так глупо и по-дурацки вышло.
«Ну и пусть, — думала она, вытирая слезы рукавом халата. — Пусть я мегера. Пусть стерва. Зато живая. И дома».
Эпилог. Три месяца спустя
Февральское солнце заливало кухню Аллы Петровны ярким, холодным светом. На плите весело посвистывал чайник. Пахло свежемолотым кофе и корицей.
Алла сидела за столом, листая журнал по садоводству. Скоро весна, пора планировать рассаду для дачи.
За эти три месяца жизнь вернулась в колею, но стала другой.
Вадим и Лера сняли квартиру. Крошечную студию в Подмосковье, далеко, полтора часа на электричке. Денег на ипотеку у них пока не хватало — пришлось потратить заначку на съем и депозит. Тамара Ивановна и Коля уехали в деревню через два дня после «ночи длинных ножей». Крышу им в итоге починил сосед за ящик водки и старый мотоцикл Коли.
С сыном Алла не общалась первый месяц. Он дулся. Потом позвонил сам.
— Мам, привет. Как ты?
— Нормально, сынок. Работаю. А вы как?
— Да тоже... крутимся. Лерка на работу устроилась, администратором в салон красоты. Я подработку взял. Тяжело, конечно. Зато сами.
В его голосе Алла услышала что-то новое. Взрослые нотки. Исчезла та инфантильная расслабленность. Жизнь, выпнув его из маминого гнезда, заставила отрастить собственные крылья. Пусть пока слабенькие, но свои.
— Молодцы, — сказала Алла. — Я рада.
— Мам... Ты это. Извини за тот цирк. Стыдно мне.
— Проехали, Вадик. Кто старое помянет — тому глаз вон. Но кто забудет — тому оба.
— Понял. Можно мы... в субботу заедем? Ненадолго. Чаю попить. Без ночевки! — поспешно добавил он.
Алла улыбнулась трубке.
— Приезжайте. Я пирог испеку. С капустой.
Она отложила журнал, встала и подошла к окну. Внизу, во дворе, бегали дети. Жизнь продолжалась.
Квартира была чистой, светлой и тихой. Её крепость выстояла. И самое главное — она поняла одну простую истину: иногда, чтобы сохранить семью, нужно вовремя выгнать её из дома. Парадокс, но факт.
Алла Петровна налила себе кофе, отломила кусочек шоколада и подмигнула своему отражению в темном окне духовки.
— Прорвемся, Петровна. Где наша не пропадала.
Она включила радио. Играл Джо Дассен.
Жизнь была прекрасна. И, что самое главное, она принадлежала только ей.