Элеонора Павловна, или просто Эля для тех, кто знал её до эпохи поясничного радикулита и накопительной пенсии, стояла в прихожей и с интересом разглядывала чужие ботинки. Ботинки были 45-го размера, грязно-рыжего цвета и пахли так, будто в них совершили пеший переход через Альпы, причем не снимая носков со времен Суворова.
— Гена! — позвала она, ставя тяжелые пакеты на пол. В пакетах позвякивал кефир по акции и тоскливо жалась к стенке пачка сливочного масла, подорожавшего за неделю на пятнадцать рублей. — У нас гости? Или ты решил сменить имидж и стать хипстером-грибником?
Из кухни, шаркая тапками, выплыл Геннадий. Муж. Законный, хоть и гражданский последние три года. В зубах у Гены была зубочистка, а на лице — выражение сытого кота, который только что сожрал канарейку, но делает вид, что скорбит о её кончине.
— Элечка, ну зачем сразу кричать? — поморщился он, поправляя майку, которая уже давно просилась на тряпки, но Гена называл её «домашним винтажем». — Это Виталик приехал. Сын. Помнишь, я говорил?
Эля прикрыла глаза. Она помнила. Гена говорил о сыне от первого брака примерно так же часто, как гидрометцентр обещает солнечную погоду в ноябре — туманно и без гарантий. Виталику было тридцать два годика, он искал себя в этом жестоком мире, попутно теряя паспорта, работы и совести.
— На минуточку, — Эля перешагнула через рыжие ботинки, стараясь не дышать. — Ты говорил, что он может быть заедет проездом через месяц. А сегодня вторник, я пришла с работы, у меня отваливается спина, и я хочу тишины, а не знакомства с родственниками, которых я видела один раз на фото в «Одноклассниках».
— Ну обстоятельства так сложились! — Гена развел руками, едва не сбив с вешалки Элин плащ. — У парня сложный период. Кризис жанра. Ему нужно просто перекантоваться. Неделю-другую. Пока работу найдет, квартиру снимет...
Эля прошла на кухню. Там, за её столом, на её стуле, сидел крупный детина и доедал её котлеты. Те самые, «пожарские», которые она крутила вчера до полуночи, мечтая, как разогреет их сегодня на ужин. Сковорода была пуста и сиротливо блестела жирным боком в раковине.
— Здрасьте, теть Эль, — промычал Виталик с набитым ртом. — Котлеты — во! Только соли маловато.
Эля медленно выдохнула. Внутри неё проснулась та самая интеллигентная женщина, которая обычно говорит «благодарю» и «не соблаговолите ли», но сейчас этой женщине очень хотелось взять чугунную сковородку и проверить её акустические свойства.
— Здравствуй, Виталий. Соли маловато, потому что у гипертоников, коим является твой папа, диета. А у меня — бюджет. Который, кстати, не предусматривает кормление растущих организмов тридцатилетнего возраста.
— Эля! — возмутился вошедший следом Гена. — Ну что ты начинаешь? Человек с дороги, голодный. Кусок хлеба жалко?
Это был запрещенный прием. «Кусок хлеба» в интерпретации Гены — это полкило свинины, десяток яиц и банка дорогого кофе, который Эля прятала в шкафчике за крупами.
Вечер прошел в атмосфере «холодной войны». Эля заперлась в спальне с книгой, но чтение не шло. Из-за стены доносился бубнеж телевизора и громкий смех Виталика. Судя по звукам, они смотрели какой-то боевик, где количество взрывов превышало количество нейронов в головах сценаристов.
Эля лежала и считала в уме.
Коммуналка выросла. Гена в прошлом месяце дал пять тысяч со словами «ни в чем себе не отказывай», а сам наел на пятнадцать. Теперь еще и Виталик. Вода, свет, газ. Плюс еда. Виталик выглядел как человек, который способен переварить гвозди, если их полить майонезом.
«Ладно, — подумала она, поправляя подушку. — Неделя. Потерплю. Я женщина мудрая, у меня выдержка, как у коньяка "Курвуазье", только дешевле».
Прошла неделя. Потом вторая.
Виталик не искал работу. Виталик искал удобную позу на диване в гостиной.
Эля приходила с работы (она работала бухгалтером в небольшой фирме, где нервы трепали так, словно готовили к полету в космос), и натыкалась на неизменную картину: Гена и Виталик пьют пиво и обсуждают геополитику.
— Вот если бы я был министром, — вещал Виталик, размахивая вяленой рыбой, чешуя от которой летела на Элин ковер, — я бы сразу навел порядок!
— Ты бы сначала в своей жизни порядок навел, министр, — буркнула Эля, проходя мимо с тазом белья. — И ноги с дивана убрал. Это велюр, а не плацдарм для грязных носков.
— Элеонора, ты стала слишком материалистичной, — заметил Гена, отхлебывая пиво. — Мы тут о судьбах мира рассуждаем, а ты со своим велюром. Мещанство какое-то.
Эля остановилась. Таз с бельем вдруг показался легким, как пушинка.
— Мещанство? — переспросила она тихо. — Гена, а давай посчитаем. Этот «мещанский» велюр я купила с премии три года назад. Квартира эта — моя, досталась от бабушки, царствие ей небесное, и я в ней ремонт делала десять лет сама, на свои кровные. А ты, философ диванный, за два года здесь даже лампочку в коридоре не вкрутил, пока я не рявкнула.
— Началось, — закатил глаза Виталик. — Бать, я ж говорил, бабы — они все такие. Им лишь бы пилить.
Гена покровительственно похлопал сына по плечу:
— Терпи, сын. Характер такой. Климакс, наверное.
В кухне повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом, тем самым, которым Виталик утром открывал консервную банку прямо на новой столешнице, оставив глубокую царапину.
Эля поставила таз на пол.
— Климакс, говоришь? — она улыбнулась. Улыбка вышла страшненькая, как у Джокера, которому задержали зарплату. — Ну-ну.
Развязка наступила в пятницу.
Эля вернулась домой пораньше — начальница отпустила, сжалившись над её бледным видом. В квартире пахло табаком. Сильно. Хотя уговор был железный: курить только на лестничной клетке.
Эля прошла в зал.
Картина маслом: Виталик лежал на диване, дымил прямо в потолок, стряхивая пепел в её любимую хрустальную вазочку для конфет. Рядом сидел Гена и что-то увлеченно рассказывал. На журнальном столике стояли грязные тарелки с остатками пиццы. На полу — пятно от кетчупа.
— О, Элек пришла! — радостно сообщил Гена, не вставая. — А мы тут решили мужской вечер устроить. Ты бы нам пельмешек сварила, а? А то пицца закончилась, кушать хоцца.
Эля посмотрела на вазочку. На пятно. На дым, который въедался в шторы.
Внутри что-то щелкнуло. Тихо так, как перегорает предохранитель перед тем, как обесточить целый район.
— Встали, — сказала она. Голос был тихий, но в нём звенела сталь.
— Чего? — не понял Виталик.
— Встали оба. И пошли вон.
Гена наконец-то почуял неладное. Он отставил пиво и нахмурился, пытаясь включить режим «строгий муж».
— Эля, ты чего устроила? Перед сыном неудобно. Какой «вон»? Мы дома.
— Кто — «мы»? — Эля подошла к окну и распахнула форточку. Холодный осенний воздух ворвался в прокуренную комнату. — Я — дома. А вы — в гостях. Причем в гостях, которые засиделись, загадили всё вокруг и забыли, где выход.
— Ты не имеешь права! — взвился Виталик, чувствуя, что бесплатное жилье уплывает из-под его пятой точки. — Мы с батей тут прописаны... то есть, живем! Это наше общее пространство! По семейному кодексу...
— По кодексу? — Эля рассмеялась. — Виталик, ты кодекс видел только на обложке, когда селедку на нем резал. Гена у меня не прописан. Мы даже не расписаны, если ты забыл. А ты здесь вообще никто. Турист без визы.
— Элеонора! — Гена встал в позу оскорбленного патриция. — Ты попрекаешь меня квартирой? Это низко! Я вкладывал в этот дом душу!
— Душу в ломбард не сдашь и на хлеб не намажешь, — отрезала Эля. — Ты вкладывал только свое присутствие и грязные носки под кровать. Я терпела. Думала: ну ладно, вдвоем веселее, возраст уже не тот, чтоб принцев ждать. Но когда ты притащил сюда своего великовозрастного лоботряса, который превратил мою квартиру в хлев, и начал мне рассказывать про климакс и мещанство... Всё, Гена. Бобик сдох. Кина не будет.
Она пошла в прихожую, открыла шкаф и вышвырнула на пол спортивную сумку Гены.
— Пятнадцать минут на сборы. Время пошло.
— Да ты что, ошалела? — заорал Гена. — Куда мы пойдем на ночь глядя?
— А мне плевать, — спокойно ответила Эля, скрестив руки на груди. — В гостиницу. К маме твоей, Тамаре Ильиничне, она давно жаловалась, что ей скучно. К друзьям-министрам. Вариантов масса.
— Я никуда не пойду! — заявил Виталик, поудобнее устраиваясь на диване. — Вызывай полицию, если хочешь.
Эля достала телефон.
— Отличная идея. Участковый Паша как раз мне должен, я ему декларацию помогала заполнять. Сейчас позвоню, скажу, что в моей квартире находятся двое посторонних мужчин, которые угрожают мне физической расправой и портят имущество. Как думаешь, кому он поверит? Собственнице-пенсионерке или двум безработным с запахом перегара?
Гена побледнел. Он знал Элю. Если она достала телефон — это не блеф. Это исполнение приговора.
— Собирайся, Виталя, — буркнул он, злобно зыркнув на жену. — Видишь, у человека крыша поехала. Жадность фраера сгубила.
— Не фраера, а паразитов, — поправила Эля. — И ключи на тумбочку положи. Оба комплекта.
Сборы заняли не пятнадцать минут, а полчаса. Гена швырял вещи, громко хлопал дверцами шкафа и сыпал проклятиями про «старых ведьм» и «бабью дурость». Виталик пытался прихватить с собой ту самую вазочку («на память»), но Эля молча отобрала её на выходе.
Когда за ними захлопнулась тяжелая металлическая дверь, в квартире наступила тишина. Звенящая, благословенная тишина.
Эля медленно сползла по стене на пуфик. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали.
«Ну вот, Элеонора Павловна, — сказала она сама себе. — Опять ты одна. Ни мужика, ни статуса замужней дамы».
Она прошла на кухню. Вонь от сигарет еще стояла, но сквозняк уже вытягивал её в окно. На столе сиротливо лежал кусок той самой дорогой колбасы, которую Виталик не успел доесть.
Эля взяла тряпку. Смахнула крошки. Вытерла пятно от кетчупа на полу.
Поставила чайник.
Достала из заначки банку хорошего кофе, который прятала от «гостей». Налила в любимую чашку.
Села у окна, глядя на ночной город. Где-то там, внизу, две фигурки с сумками брели к автобусной остановке, размахивая руками и, судя по всему, продолжая спорить о судьбах мира.
— А знаешь, Эля, — прошептала она, делая первый глоток ароматного кофе. — А ведь хорошо-то как. Господи, как же хорошо!
Она откинулась на спинку стула. Завтра будет суббота. Она выспится. Сделает уборку. Закажет химчистку дивана. И купит себе торт. Целый. И съест его сама, без всякой «кухонной философии» и чужих советов.
Эля наслаждалась тишиной, наивно полагая, что выставила проблемы за дверь. Вот только она забыла главный закон: паразиты так просто не уходят, особенно если у них есть «тяжелая артиллерия» — мама. Утром идиллию разорвал звонок. Эля глянула в глазок и похолодела: то, что она увидела, обещало не просто скандал, а настоящую войну на уничтожение...
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ