Поземка заметала с утра нешуточная. И снега -то не было, а бело в воздухе, как будто метель кружит, вот-вот занесет. Тропки занесло - переметы превратили их в холмистые дорожки - то гладко и скользко, хоть катись, а то проваливаешься по колено, еле ноги вытаскиваешь. Да и ветер такой, бьет прямо в лицо, сечет, как иглами, слезы выбивает.
Но Настя упрямо шла к мостику, она решила - дойдет, отнесет мужу узелок с пирожками, да борща банку. Хлеб еще испекла, меду положила, да сметаны. Будет свое, домашнее есть, а то Анфисы там всякие…
Настя чувствовала себя странно. Как будто она что-то забыла, не сделала. И это что-то было очень важным, нужным, без этого и жить нельзя дальше… Но вот что - вспомнить она не могла, брезжило в голове неясное, путало мысли. А еще в ней возрождалась Вирин. Она уже не пугалась этой женщины, поселившейся в голове, старающейся занять ее место, она была рада ей. Вирин помнила огромное небо над серой погибающей планетой, она умела такое, о чем Настя даже и мечтать не могла, и у нее, Вирин, были друзья. В голове Насти мешались мысли и слова - она теперь точно знала, что болезни надо лечить не травами да наговорами, а дышать озонарием, глотать диски - это было наверняка, это помогало всегда. Да и с Анфисой этой поганой она справилась бы запросто - пару ударов этим…шипаном… И все…
Кое-как справляясь с мешаниной в голове, Настя добежала до мостика, подобрала юбку повыше, как будто эта черная вода стремнины могла бы ее намочить, поднявшись выше неровных, кое где поломанных досок, поудобнее пристроила узел на плечах, завязав туго бечеву под грудью, перекрестилась (Любавка научила) на уже просыпающееся и скромно выглядывающее сквозь снежное марево солнышко, и ступила на мостик. И все бы было хорошо, если бы не порыв ветра. Здесь, в их степях так бывало - ветер вдруг, невесть откуда взявшийся, срывался, как сбесившийся конь, сбивал с ног. И Настя, с ужасом понимая, что не сможет удержаться, закричала отчаянно, но ветер сбил ее с ног, швырнув в стремнину.
Последнее, что она помнила, что какая-то сила срывала с нее одежду, как будто освобождала от тяжести, узел тоже сорвала с плеч и ее обнаженное тело плыло по быстрой ледяной воде, не чувствуя холода. А потом его закрутило в омут, тот самый, что под тремя старыми, нависающими над водой ивами. И все исчезло…
…
Захар нашел Настин узелок сам. Он уже возвращался домой, правда вечерело уже, припозднился он. Наткнувшись на узел, лежавший прямо на тропе, поднимающейся к селу, он сначала не понял… А потом, прижав к себе любимый Настин глиняный глечик, плотно прикрытый крышкой и утянутый вышитым женой полотенцем лежал на снегу и выл волком, глядя в темнеющее беспощадное небо…
…
- Ты, Захар, брось вот это сейчас! Помереть мы всегда успеем, а на твоих плечах много лежит. Я ведаю…
Шукар растирала ледяные ноги мужика, навзничь лежавшего на кровати, шерстяным платком, мазала медом и маслом, снова растирала. За пару недель, прошедших с того страшного вечера Захар стал неузнаваем… На кровати лежал обезумевший худой старик, который почти не понимал слов, не слышал или не слушал.
- Ты вот сейчас за ней решил отправиться. В небушко, или под земельку, куда ты там настрополился. И не знаешь того, что она, может и не там. Вот ты уйдешь, а она вернется, как жить станет? С дитем, да без мужика? Думай!
Шукар говорила медленно и мерно, от ее говора у совсем обалдевшей от горя Любаньки, кружилась голова… Она, кое-как справляясь с головокружением и тошнотой, подавала знахарке то воду, то мазь на перце, то мед. Но Захар как лежал мертв…яком, так и не двигался, ничего не помогало.
- Откуда знаешь? Или так несешь?
Резкий голос юродивой резанул по ушам. Любанька вздрогнула и пришла в себя, даже Захар чуть приоткрыл мутные глаза, только Шукар не обращала внимания, бормотала, как пономарь.
- Откуда знаешь, говорю? Тоже из наших?
Шукар замолчала, повернулась медленно, глянула на Алюшу. Потом отмахнулась от нее, как от мухи, снова забормотала. И Захар, как будто просыпаться начал, веки дрожали, он пытался что-то сказать, но не получалось.
- Давай, давай. Ему нужны силы, дуру эту возвращать надо. Сам пойдет, больше некому.
Алюша подкатилась на кривых ногах в столу, странно понюхала воздух, чуть раздувая ноздри. Сейчас она была похожа на страшную псину, приблудившуюся к людям, голодную и злую. Что-то унюхав, она ухватила забытый Настей сверток, сплюнула в сторону.
- Я знала! Черт бы драл этих баб, вернувшихся оттуда. Мозги теряют, кобылы.
Она сунула сверток в карман тулупа, рванула к дверям. Но вернулась, подошла к Любавке, больно ухватила ее железными пальцами за плечи, тряхнула
- Как на ноги она его поставит, а она поставит, веди ко мне. Я скажу, что делать дальше.