Показания Ниеми открывали новую линию расследования и подтверждали: Фрэзер был центральной фигурой, мозгом операции. Он руководил сбором информации, координировал действия группы, давал указания. Я приказал взять его под усиленный контроль: круглосуточное наблюдение, прослушка, слежка за каждым шагом.
Наблюдение показало: Фрэзер ведёт себя осторожно, как опытный агент. Не предпринимал попыток покинуть гостиницу без сопровождения, не пытался связаться с кем-либо вне группы, не делал подозрительных телефонных звонков. Разговоры в номере касались исключительно технических вопросов и бытовых мелочей.
Профессионал чистой воды. Я решил применить другую тактику: психологическое давление через якобы случайную встречу. Организовал случайную встречу с Фрэзером в холле гостиницы.
Представился как представитель Министерства цветной металлургии, приехавший для контроля за работой иностранных специалистов. Мы разговорились за чашкой чая. Фрэзер был вежлив, общителен, прекрасно владел русским языком, даже с лёгким московским акцентом, что меня удивило.
Он рассказывал о своей работе, о впечатлениях от Норильска, о сложностях работы в условиях Крайнего Севера. Я слушал, поддакивал, задавал уточняющие вопросы, создавал атмосферу доверия и непринуждённости. В какой-то момент я как бы невзначай упомянул Лахтинена.
Фрэзер на долю секунды замолчал — заметная пауза для внимательного наблюдателя. Потом сказал, что смерть коллеги потрясла всю группу до глубины души. Добавил, что Лахтинен был странным человеком, но профессионалом своего дела, на которого можно было положиться.
Я спросил с видом праздного любопытства, в чём именно заключалась его странность. Фрэзер ответил, что Лахтинен производил впечатление человека, который постоянно чего-то боится. Избегал людных мест, не любил оставаться один на один с кем-либо, даже с коллегами по группе.
Постоянно оглядывался, вздрагивал от резких звуков. Этот ответ заставил меня задуматься всерьёз. Лахтинен боялся.
Чего он боялся? Или кого? Может, он боялся членов собственной группы? Может, он понял, что группа занимается не просто консультациями, а шпионажем, и захотел выйти из игры, отказаться от участия? Может, его убили именно за это? За желание выйти? За сомнение? За слабость? В разведке слабость не прощают. Никогда.
Я вернулся к материалам дела и начал детально изучать биографии всех членов группы. Копаться в их прошлом. Фрэзер работал в крупной канадской горнодобывающей компании, занимавшейся разработкой никелевых месторождений. Имел степень доктора технических наук. Специализировался на металлургии цветных металлов. Опыт работы — 20 лет. Публикации в ведущих научных журналах. Участие в международных конференциях. Безупречная репутация.
Идеальное прикрытие для агента. Бэнкс работал в той же компании, занимал должность главного инженера одного из крупнейших рудников. Стаж — 15 лет. Семья — жена и двое детей в Торонто. Характеристики — положительные. Коуэн — младший инженер, недавний выпускник университета, первая зарубежная командировка. Молодой и неопытный.
На первый взгляд, обычные инженеры, приглашённые для обмена опытом. Но я-то знал: западные разведки часто используют легендированных агентов, которые годами работают по специальности, создавая себе безупречное прошлое, чтобы в нужный момент выполнить одно важное задание.
Я запросил дополнительную проверку через центральный аппарат КГБ. Проверка заняла неделю. Копались в базах данных, связывались с зарубежными источниками, проверяли связи.
Результаты оказались крайне интересными и подтвердили мои подозрения: Фрэзер действительно работал в компании, но с 1950 года числился также консультантом при Канадском министерстве обороны. Формально его работа заключалась в оценке стратегических запасов металлов для нужд обороны, неформально — в сборе информации о советской металлургической промышленности и технологиях.
Бэнкс имел тесные связи с американскими военными кругами. Его брат служил офицером в разведывательном управлении армии США, работал в аналитическом отделе. Коуэн был чист, как стеклышко, обычный инженер.
Ниеми тоже чист, простой специалист. Лахтинен — бывший военный радист, но без видимых связей со спецслужбами ни Финляндии, ни СССР, ни третьих стран. Картина начала проясняться, как утренний туман в Заполярье.
Группа была сформирована специально для проникновения на Норильский комбинат и кражи секретной информации. Фрэзер и Бэнкс — профессиональные агенты, работающие под прикрытием инженеров с многолетней легендой. Коуэн и Ниеми — обычные специалисты, привлечённые для создания видимости легальной консультационной миссии, «живой щит».
Лахтинен — радист, ответственный за связь с Центром управления операцией. Классическая схема внедрения. Но что пошло не так? Почему Лахтинена убили свои же?
Я выдвинул гипотезу и доложил её Соколову.
— Лахтинен не был просто радистом. Он был двойным агентом, работал на нас, был внедрён в группу для контроля за её действиями. Когда Фрэзер это понял или заподозрил, он приказал устранить Лахтинена.
Соколов выслушал, покачал головой и сказал:
— Проверим.
Я доложил гипотезу в Москву по защищённой линии. Из Центра пришла команда: немедленно проверить, был ли Лахтинен связан с советскими органами безопасности. Проверка заняла ещё две недели.
Поднимали архивы, опрашивали сотрудников, проверяли по всем базам данных. Результат меня разочаровал. Архивы Первого главного управления КГБ не содержали никаких сведений о Лахтинене.
Он не числился ни агентом, ни информатором, ни кем-либо ещё, связанным с советской разведкой или контрразведкой. Он был обычным финским инженером, случайно или не случайно оказавшимся в этой истории. Моя красивая гипотеза рухнула как карточный домик.
Но если Лахтинен не был нашим агентом, то почему его убили свои? Ответ пришёл неожиданно из совершенно другой страны. 21 сентября станция радиоконтроля зафиксировала новую передачу. Время — 04:00, все нормальные люди спят.
Частота та же самая. Но текст был другим, тревожным: «Операция провалена, устраняем следы, уходим через северный маршрут».
Пеленгаторная группа определила источник сигнала, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Сигнал шёл не из гостиницы, где жили иностранцы, а с территории промзоны, из района складских помещений. Значит, кто-то ещё на свободе.
Кто-то, о ком мы даже не подозревали. Я немедленно организовал рейд на склады. Группа захвата выдвинулась в 5 часов утра, когда ещё темно. Операцию проводили скрытно, без шума, чтобы не спугнуть. Склады оцепили тихо и быстро. Начали методичное прочёсывание.
В одном из помещений обнаружили свежие следы пребывания людей: окурки американских сигарет, обрывки бумаги с английскими надписями, пустые консервные банки несоветского производства. В углу склада нашли тайник, замаскированный под кучу старого хлама. Внутри лежала радиостанция, идентичная той, что изъяли у Фрэзера. Явно комплект.
Рядом — блокнот с записями на английском языке и подробная карта окрестностей Норильска с отмеченными маршрутами через тундру к побережью. Записи в блокноте были частично шифрованными. Их передали нашим лучшим дешифровальщикам.
Расшифровка заняла три дня напряжённой работы. Содержание записи оказалось просто шокирующим. Я такого не ожидал.
Это был детальный план всей операции, расписанный по дням и часам. Группа должна была проникнуть на комбинат под видом консультантов, собрать максимум информации о технологиях добычи и переработки платиноидов, получить образцы руды для анализа, передать все данные в Центр и покинуть СССР. Если всё пройдёт гладко — выезд по официальным каналам через визовый контроль.
Если что-то пойдёт не так — запасной вариант: бегство через тундру к побережью Карского моря, где группу должна была забрать подводная лодка. Лахтинен упоминался в записях как оператор связи №1. Его задачей было поддержание постоянного радиоконтакта с центром управления и координация действий группы на месте.
Но в записях была ещё одна деталь, которая всё объясняла. Запись от 20 августа: «Оператор проявляет признаки психологической нестабильности. Рассмотреть вопрос о замене на резервного оператора».
Я всё понял. Лахтинен начал сомневаться в операции, нервничать, возможно, хотел выйти. Фрэзер не мог допустить провала из-за одного слабого звена. Он принял решение устранить Лахтинена и взять управление радиосвязью на себя или передать кому-то другому. Холодный расчёт, никаких эмоций. Чистая работа.
Я приказал немедленно арестовать Фрэзера и Бэнкса. Хватит играть в кошки-мышки. Операцию провели утром 22 сентября, быстро и жёстко.
Обоих задержали прямо в номерах гостиницы. Фрэзер не оказал сопротивления, даже бровью не повёл. Настоящий профессионал знает, когда игра закончена.
Бэнкс попытался выбросить из окна какой-то свёрток, но охранник успел его остановить. Рефлексы у парня хорошие. В свёртке оказались микрофильмы с фотографиями секретных документов и чертежей.
Улики железные. Коуэна и Ниеми тоже задержали для допроса, хотя понимали, что они, скорее всего, пешки в этой игре. Допрос Фрэзера длился 8 часов без перерыва.
Он отказывался давать показания, сидел молча, требовал присутствия представителя канадского консульства. Ближайшее консульство находилось в Москве за 2000 километров, что делало его требования невыполнимыми в краткие сроки. Я объяснил Фрэзеру, что он подозревается в организации шпионской деятельности, соучастии в убийстве советского гражданина (имея в виду Лахтинена) и незаконном вывозе стратегически важной информации.
Он продолжал молчать, смотрел в стену. Каменное лицо, никаких эмоций. Бэнкс вёл себя совершенно иначе.
Он был нервным, потным, вёртелся на стуле, избегал прямых ответов. Когда я показал ему микрофильмы, найденные в свёртке, он побледнел до синевы, но продолжал отрицать причастность к шпионажу. Мол, не знаю, откуда они взялись.
Наверное, кто-то подбросил. Коуэн производил впечатление напуганного до смерти молодого человека, который вообще не понимает, во что вляпался. Он утверждал с дрожью в голосе, что приехал в Норильск как обычный инженер, что ничего не знал о планах Фрэзера, что никогда в жизни не занимался шпионажем и вообще не понимает, что происходит.
Его показания выглядели правдоподобно: либо он действительно был не в курсе, либо великолепный актёр. Ниеми вёл себя похоже, только с финским акцентом. Заявлял, что взял образцы руды исключительно по просьбе Фрэзера, думая, что это обычная разрешённая практика. Клялся, что не знал о радиостанциях, убийстве и планах бегства через тундру.
Я решил сосредоточиться на Бэнксе — он был явно слабым звеном в этой цепочке. Организовал очную ставку между Бэнксом и Фрэзером. Хотел посмотреть, как они поведут себя лицом к лицу. Фрэзер держался уверенно, смотрел на Бэнкса с холодным презрением, взгляд начальника на провалившего задание подчинённого. Бэнкс не выдержал этого взгляда, опустил глаза в пол, руки затряслись.
Я задал вопрос напрямую, без обиняков.
— Кто убил Лахтинена?
Фрэзер молчал, как партизан на допросе. Бэнкс начал трястись сильнее, подкатился градом. Я повторил вопрос громче, жёстче.
Бэнкс посмотрел на Фрэзера, потом на меня, потом снова на Фрэзера. Фрэзер тихо сказал что-то по-английски. Переводчик перевёл:
— Не говори ни слова, молчи.
Я приказал развести их по разным камерам и продолжил допрос Бэнкса в одиночку, без свидетелей. Применил психологическое давление, все доступные методы, которым учили в школе. Объяснил, что Фрэзер его предал, бросил, что он будет отвечать за убийство один, что единственный шанс хоть на какое-то снисхождение — это полное признание и сотрудничество со следствием.
Бэнкс продержался ещё два часа, потом сломался как сухая ветка. Признался, что Лахтинена убил он лично, по прямому приказу Фрэзера. Бэнкс рассказал историю, которая подтвердила все мои догадки.
Лахтинен начал проявлять сомнения ещё в середине августа, практически с начала операции. Говорил, что не хочет участвовать, что хочет вернуться домой, в Финляндию, что всё это неправильно. Фрэзер пытался его переубедить по-хорошему, объяснял важность миссии для свободного мира, обещал дополнительные крупные выплаты после завершения.
Лахтинен не соглашался, становился всё более нервным и замкнутым. Тогда Фрэзер принял решение как руководитель операции. 3 сентября он приказал Бэнксу встретиться с Лахтиненом на территории промзоны, в заброшенном складе, и «устранить проблему».
Бэнкс выполнил приказ без колебаний — военная дисциплина. Заманил Лахтинена в склад под предлогом обсуждения плана эвакуации, подошёл сзади, пока тот не видел, и выстрелил в затылок. Холодно, профессионально, без свидетелей.
---
Я спросил то, что грызло меня с самого начала.
— Откуда у вас советское оружие, наган?
Бэнкс объяснил без особых эмоций, как будто речь шла о покупке хлеба.
— Револьвер нам передал местный переводчик, человек по фамилии Ковалёв, который сопровождал группу.
Ковалёва привлекли через отдел кадров комбината для обеспечения перевода. Фрэзер вышел на него практически в первые дни пребывания в Норильске, просто разговорился за обедом. Предложил 500 долларов за небольшую помощь — достать оружие для защиты от диких животных.
Ковалёв согласился без долгих раздумий — деньги решают всё. Достал старый наган, который хранился у него дома как семейная реликвия, оставшийся от отца, воевавшего в гражданскую войну. Передал Фрэзеру, получил деньги, был счастлив.
Я приказал немедленно задержать Ковалёва — такие элементы опаснее самих шпионов. Его нашли дома, совершенно пьяного, валялся на кровати. При обыске обнаружили 400 долларов, аккуратно спрятанных под матрасом. Сто, видимо, уже пропил.
Ковалёв сразу признался во всём, даже не пытался отрицать. Рассказал со слезами, что Фрэзер несколько раз просил его о мелких услугах: передать письма, купить продукты в специальном магазине, принести свежие газеты.
Каждый раз платил щедро, давал больше, чем просили. Когда Фрэзер попросил достать оружие, Ковалёв даже не задумался о последствиях. Ему нужны были деньги на лечение жены, на долги.
Он принёс револьвер, получил обещанную сумму, был доволен сделкой. Идиот или предатель — грань тонкая. Показания Бэнкса и Ковалёва полностью подтверждали картину преступления, все кусочки пазла встали на свои места.
Теперь нужно было понять главное: что именно успела передать группа и насколько критична утечка информации для государственной безопасности. Я изучил все записи перехваченных радиопередач заново, с карандашом и бумагой. Всего их было 14 за период с августа по сентябрь.
Первые восемь передач шли с августа по начало сентября — вероятно, их вёл Лахтинен, судя по почерку работы. Остальные шесть передач — после его смерти, значит, кто-то из оставшихся членов группы взял на себя радиосвязь. Дешифровальщики проанализировали содержание всех передач детально, слово за словом.
Выяснилось, что группа передавала техническую информацию о процессах обогащения руды, составах реагентов, температурных режимах плавки, параметрах оборудования. Особое внимание уделялось методам извлечения платины и палладия — как раз то, что интересовало Запад больше всего. Информация была ценной, но, слава богу, не критической.
Основная технология не была раскрыта полностью, переданы были лишь фрагменты, кусочки мозаики. Однако в последней передаче, зафиксированной 21 сентября, упоминался загадочный «пакет №3». Этот пакет, судя по контексту, должен был содержать чертежи экспериментальной установки и полные результаты лабораторных анализов проб.
Если этот пакет был успешно передан до ареста группы, ущерб становился очень серьёзным, может быть, критическим. Я приказал провести срочную ревизию всех документов в лаборатории сектора B7, где велись секретные разработки. Ревизия показала неутешительный результат: пропали три чертежа установки и одна толстая папка с результатами анализов проб за последние шесть месяцев.
Самое ценное. Я вызвал главного технолога лаборатории на жёсткий разговор. Он утверждал дрожащим голосом, что документы строго хранились в сейфе, доступ к которому имели только он лично и начальник участка, никто больше.
Сейф проверили — следов взлома не обнаружено, замок цел. Значит, документы были изъяты либо технологом, либо начальником участка, либо кем-то третьим, кто сумел получить доступ к ключам. Проверка показала неутешительную картину небрежности: ключи от сейфа хранились в кабинете начальника участка, в обычном ящике стола.
Ящик не запирался, ключи лежали свободно. Любой человек, имевший доступ в кабинет хоть на минуту, мог взять ключи, открыть сейф, изъять документы и вернуть ключи на место. Система секретности на высшем уровне, ничего не скажешь.
Иностранная группа посещала кабинет начальника участка во время экскурсии 30 августа. Фрэзер, помню, задавал много вопросов о системе хранения документации, интересовался порядком доступа к секретным материалам. Начальник участка, желая продемонстрировать надёжность советской системы секретности, гордо показал сейф и подробно объяснил всю процедуру доступа.
Молодец, помог врагам. Вполне возможно, что Фрэзер или кто-то из группы в тот момент заметил, где хранятся ключи, запомнил расположение. Однако изъять документы непосредственно во время экскурсии было невозможно: группа находилась под постоянным наблюдением сопровождающих, каждый шаг фиксировался.
Значит, кто-то другой взял документы позже, уже после экскурсии, и передал их иностранцам через тайник или лично. Я начал тщательную проверку всех сотрудников лаборатории, каждого человека, имевшего хоть какой-то доступ к кабинету начальника. Проверка заняла целую неделю напряжённой работы.
Результаты оказались неожиданными и открыли новую главу расследования. Одна из лаборанток, женщина по имени Диана Морозова, сразу привлекла моё пристальное внимание. Она работала в лаборатории с 1954 года, занималась рутинными химическими анализами образцов.
Образование приличное — химический факультет Московского университета. Семейное положение — не замужем, детей нет. Родственников в Норильске не имела, приехала по распределению.
Характеристики с места работы были исключительно положительными: исполнительная, дисциплинированная, знает своё дело, никаких нареканий. Типичная серая мышь, незаметная труженица. Но при углублённой проверке биографии вылезла интересная деталь: Морозова в 1952 году, ещё будучи студенткой университета, посещала американское посольство в Москве.
Формально — культурное мероприятие, открытая лекция о достижениях современной химии. Неформально — прекрасная возможность для установления контакта с потенциальными агентами. Дальнейшая проверка по архивам показала настораживающую информацию: Морозова после того мероприятия ещё дважды встречалась с сотрудником посольства, который впоследствии, через год, был официально выдворен из СССР за шпионскую деятельность.
Совпадение? Не верю в совпадения. Я приказал установить за Морозовой круглосуточное скрытое наблюдение: слежка, прослушка, контроль всех контактов. Наблюдение велось три дня без перерыва.
Морозова вела абсолютно обычный образ жизни: работа с утра, дом вечером, изредка магазин за продуктами. Никаких контактов с иностранцами, никаких подозрительных встреч, никаких странных телефонных звонков. Образцовая советская труженица.
Но в ночь с 26 на 27 сентября она сделала то, что выдало её с головой. Покинула общежитие в три часа ночи — время, когда все нормальные люди спят. Оперативники, дежурившие у здания, немедленно пошли за ней.
Морозова быстрым шагом прошла через промзону, никого не боясь, направилась к складским помещениям, вошла в тот самый склад, где ранее был обнаружен тайник с радиостанцией и документами, и… попалась.
Продолжение следует...