Часть 1. ДАВАЙ ЗАМОЛЧИМ
Мы кричали так, что, казалось, стекла в серванте — том самом, подаренном моей матерью, задрожат и лопнут. Не помню, о чем мы спорили. О деньгах? О его вечной работе? О моем вечном одиночестве? Все причины давно сплелись в один плотный, колючий клубок, который мы в ярости швыряли друг в друга. Когда в изможденной гортани сел хрип, он, бледный, с трясущимися руками, произнес ледяным тоном:
— Хочешь развода? Давай. Оформим завтра.
И я, чувствуя, как сердце превращается в осколок льда, так же холодно ответила:
— Боюсь, на это у тебя не хватит времени из-за твоих встреч.
Мы замерли, глядя в пропасть, которую только что вырыли. И тогда мне пришла в голову безумная мысль. Не от ума, от отчаяния.
— Или... — сказала я, и мой голос вдруг стал чужим. — Или давай не будем ничего оформлять. Давай замолчим.
Он уставился на меня, не понимая.
— Что?
— Год. Ни одного слова вслух. Только записки, если что-то необходимо. Ни криков, ни упреков, ничего. А через год — решим.
Я ждала насмешки, нового взрыва. Но он молча смотрел на меня, а потом медленно кивнул. Так начался наш эксперимент, который мы назвали «Год тишины».
Первые недели были пыткой. Тишина в квартире гудела, как реактивный двигатель. Мы стали двумя призраками, старательно избегающими столкновений в коридоре. Записки были сухими, как бюллетени: «Забрала костюм из химчистки», «Твоя мама звонила», «Деньги на столе».
А потом что-то начало меняться. Медленно, почти незаметно.
Часть 2. ГОВОРИТЬ НА ДРУГОМ ЯЗЫКЕ
Однажды я, простуженная и разбитая, уснула на диване. Проснулась от запаха липы — на журнальном столике дымилась чашка чая. Рядом лежала записка: «Температуру измерь». Его почерк. Без подписи. Я пила этот чай, и тепло разливалось не только по горлу.
Как-то утром, вскочив по будильнику, я обнаружила, что он уже не спит. На кухне стоял свежесваренный кофе, а в тостере — хлеб. Он, вечно опаздывающий, уделил этому время. Молча.
Я стала замечать то, чего не видела годами. Как он потирает переносицу после долгого дня. Как аккуратно вешает свой старый свитер, который я давно хотела выбросить. Не враг, не оппонент. Просто усталый человек. Мой усталый человек.
И я, видимо, тоже открылась ему в этой тишине. Однажды он пришел раньше и застал меня за шитьем оторвавшейся пуговицы на его пиджаке. Я не писала записку, просто делала. Он стоял в дверях и смотрел. Не сказал ничего. Но вечером на моей тумбочке появилась новая книга автора, о котором я как-то обмолвилась, что хочу прочесть. Год назад.
Любовь, лишенная голоса, научилась говорить на другом языке. Языке взглядов, жестов, чашек чая, вовремя включенного обогревателя в машине, молчаливого мытья посуды за другим. Мы узнавали друг друга заново, как археологи, сдувающие пыль с древней и прекрасной фрески, которую сами же и замалевали.
Но напряжение росло. Тишина стала не врагом, а хрупким сосудом, полным невысказанного. «Первое слово» превратилось в призрака, который жил с нами. Кто? Когда? Какое? Мы ловили себя на том, что замираем, случайно встретившись взглядом, будто ожидая, что вот сейчас...
Год истекал завтра.
Часть 3. СЛУШАЙ
Вечером мы сидели в гостиной — я с книгой, он с планшетом. Я чувствовала, как бьется мое сердце — громко-громко, нарушая наш договор. Я видела, как его пальцы нервно барабанят по столу.
И вдруг он отложил планшет. Подошел. Встал передо мной. Его глаза были полны бури, которую мы так долго сдерживали. Он открыл рот — и я замерла, предвосхищая тот единственный звук, который разорвет нашу вселенную молчания.
Он не сказал ничего.
Вместо этого он медленно, очень медленно опустился на колени передо мной. Взял мою руку и прижал ее ладонью к своей щеке. Закрыл глаза. Его щека была горячей. По ней скатилась слеза — и обожгла мою кожу.
Тишина взорвалась. Но не звуком. Чувством. Океаном, который прорвал плотину.
Я опустилась на пол рядом с ним, обняла его голову, прижала к себе. Мы молчали. Мы рыдали без единого звука. Его плечи вздрагивали, а я гладила его волосы, которых так давно не касалась.
И только когда спазм прошел, и мы, уставшие и опустошенные, сидели на полу, прислонившись к дивану, он нашел в себе силы. Голос был хриплым, незнакомым после долгого поста, тихим-тихим.
— Прости... — прошептал он. Это слово было похоже на ржавую дверь, которую наконец-то с трудом открыли.
Я покачала головой, приложила палец к его губам, заставляя снова замолчать. Потом взяла его руку, и наконец произнесла свое первое за год слово. Оно вышло легким, как выдох, и таким же необходимым, как воздух:
— Слушай.
Он прислушался. К стуку моего сердца. К тишине, которая больше не была пустотой, а была наполнена всем, что мы так долго не могли сказать. Это было не «прощаю». Это было — «я здесь». И этого было достаточно, чтобы начать все сначала. Уже с новыми словами. И с новой тишиной между ними — уже не враждебной, а понимающей.