Читаю, и не могу поверить, что когда-то прочел этот роман, что называется, от корки до корки; но это деяние точно имело место, ибо в благословенные времена беззаботной юности, которая была не обременена и не омрачена ничем, кроме обязанности посещать лекции и вымучивать сессии в автомеханическом институте, я придерживался неукоснительного правила: дочитывать до конца начатую книгу, во-первых, из чувства самоуважения, а во-вторых, из свойственного юности безудержного оптимизма – в надежде, что в конце и скрывается самое интересное и достойное моего внимания. Признаюсь, редко закрывал книгу с чувством разочарования и сожаления о даром потраченном времени.
От первого прочтения в памяти мало что осталось: весьма занудное повествование о микроскопическом мирке обитателей туберкулезного санатория в горах, и о микроскопических же событиях этого мирка, как с вкраплениями «живых» эпизодов, так и с тяжеловесными кусками «философии», сухого немецкого умствования; ничего ясного, ничего трогательного или героического не отложилось в памяти. Припоминается только какой-то «сон разума», охвативший обитателей санатория.
Сейчас читаю роман из чувства долга перед немецкой литературой (понимаю, что не уделил ей того внимания, что она заслуживает, хотя и ставлю ее несколько ниже английской, французской и даже американской литератур, не говорю уже о родной русской), с твердым намерением осилить все девятьсот страниц и выудить оттуда что-нибудь если и не приятное, то хотя бы полезное. Это, как вы понимаете, слабая попытка пошутить.
По мере углубления в ткань романа выясняется, что оставшийся в памяти «сон разума» постояльцев «волшебной горы» – это, возможно, главная тема и главная мысль произведения, но далеко не единственная.
Но прежде буквально несколько слов о сюжете – просто для того, чтобы не возвращаться к нему в последующем всякий раз, когда в этом возникнет нужда.
Итак, молодой человек Ганс Касторп, скромный, хорошо воспитанный, приятной внешности, со средствами, средних дарований (его мыслительных способностей вполне хватало, чтобы удовлетворять требованиям реальной гимназии, а потом и требованиям высшего технического учебного заведения), но любознательный, отправляется по окончании курса в высокогорный санаторий для туберкулезных больных (для дотошных уточняю: Давос, Швейцария) с двоякой целью: навестить своего двоюродного брата Иоахима Цимсена, находящегося там на излечении, и отдохнуть, набраться сил самому, прежде чем приступить к работе в качестве инженера-практиканта на верфях своего дяди-предпринимателя в Гамбурге. На всю поездку изначально отводилось не более трех недель. Но пребывание Ганса на горном курорте несколько затянулось. Точная дата его появления на курорте автором не указана, зато указано, что конец этому растянувшемуся на несколько лет «лечению», грозившему обернуться пожизненным, положила лишь война.
Между строк. Вспомнилось почему-то, что эта же война, Первая Мировая, помогла обрести себя еще одному герою немецкоговорящей литературы, лейтенанту Гофмюллеру из романа Цвейга «Нетерпение сердца», потерявшемуся в мирном времени подобно нашему Гансу. Правда, по иным причинам.
Кстати говоря, кузен Ганса, Иоахим, не выдержал-таки тягот санаторного режима (он вообще плохо поддавался волшебству горы) и сбежал «на равнину» после полуторагодичного заключения, не взирая на резоны со стороны главврача, пребывающего в почетном звании гофрата (не могут немцы без титулов, даже нашего Александра Васильевича, к его негодованию, пытались именовать фон Суворов), и уговоры со стороны родственника, – его влекла военная служба. Через полгода он вернулся в санаторий в чине лейтенанта, но с уже основательно подорванным здоровьем, и, несмотря на намерение быстренько поправиться с тем, чтобы успеть принять участие в ежегодных осенних больших маневрах германской имперской армии, занемог и скоропостижно скончался на руках двоюродного брата. Болезнь управилась с ним за какой-то месяц. А ведь прежде он был, по заверениям гофрата, в двух шагах от полного выздоровления. В случае с Иоахимом два шага означали полгода.
Эта грустная история укрепила нашего далеко не героического героя в намерении не покидать санатория до полного излечения. Укрепила настолько, что даже разрешение покинуть санаторий и вернуться к обычной жизни, данное главврачом скрепя сердце («скрепя сердце» по двум причинам, первая из которых – это абсолютно законное нежелание лишаться платежеспособного и прилично себя ведущего пациента, и вторая – это наличие какого-то легкого затемнения, какого-то, как будто не совсем зарубцевавшегося, очажка в верхней части правого легкого, каковое затемнение могло быть, а могло и не быть причиной некоторой температурной нестабильности), не заставило пугливого Ганса им воспользоваться: обеими руками он уцепился за температурную нестабильность и остался. К взаимному с медицинским персоналом удовлетворению.
Благо проценты на оставленный покойными родителями капитал, аккуратно перечисляемые родственниками «с равнины», позволяли оплачивать счета за лечение и пребывание в санатории. После оплаты оставались даже и некоторые скромные средства, достаточные тем не менее для приобретения всяких приятных мелочей, как то: сигар, книг, предметов туалета, необходимых для джентльмена, спортивной амуниции (одно время Ганс увлекся лыжами), альбомов для составления гербариев (одно время Ганс увлекся горной флорой), и проч. То есть именно тех мелочей, что позволяют неглупому, сравнительно обеспеченному и образованному человеку несколько скрасить однообразное мелькание дней, месяцев, времен года и даже лет. Пожалуй, и самой жизни.
Вообще борьбе Ганса со временем и самому времени, этому загадочному всеобщему мерилу, автор посвятил немало строк. В конечном счете Ганс сумел устроиться так, что как будто не время бежало мимо него, оставляя его на обочине жизни, омрачая тем самым его сознание мыслью о том, что он некоторым образом самоустранился и даже, можно сказать, пренебрег роскошью и разнообразием предложения, а он сам, как бы подхваченный потоком времени, двигался вместе с ним, с интересом, но несколько отстраненно, поглядывая по сторонам, подобно пассажиру скорого поезда, рассеянно озирающему проносящиеся за окном пейзажи.
Впрочем, не претендуя на глубину приведенной выше мысли, и не желая вступать на скользкую тропу отвлеченных умозаключений, где, не будучи немцем, вряд ли смогу предложить что-либо достойное обнародования, и основательно опасаясь, что такое направление может увести далеко в сторону от предмета наших скромных литературных изысканий, всех читателей, интересующихся философской стороной вопроса, отсылаю к первоисточнику.
Когда по прошествии года дядя Джемс, заехавший на недельку к племяннику, оказавшись поблизости от санатория как бы случайно, в связи с деловой поездкой, а на самом деле с целью вырвать родственника из объятий гор и вернуть в лоно равнинной и семейной жизни, прожил в санатории несколько дней, то «обрезал полы у кафтана» и позорно бежал вниз, осознавая, что когда он вернется на равнину, ему еще долго, очень долго будет казаться невозможным, диким, противоестественным не совершать после завтрака обязательной увеселительной (ничего увеселительного она из себя в действительности не представляла и была, в сущности, скучнейшим мероприятием) прогулки и не располагаться затем горизонтально (в удобнейшем шезлонге, снабженном зонтиком для предохранения пациентов от излишней деятельности солнечных лучей) на свежем воздухе (на балконе), завернувшись по всем правилам санаторного искусства в два одеяла, а вместо того идти к себе в контору.
Продолжение следует.