День, когда я вышла по УДО, был серым и бесформенным, как холодец. Ворота закрылись за спиной, а впереди был только город, который за семь лет забыл меня. Жилья не было, денег — крохи, а единственное, что я умела делать хорошо — это молчать и работать на износ. Спасибо Людмиле Петровне, моему социальному работнику, которая почти за ручку привела меня в «Старый причал» — пафосный ресторан с видом на реку. Нужна была посудомойщица. «Вахта через два дня, — сказал управляющий, брезгливо осматривая мою дешевую куртку. — У нас строго. Никаких опозданий, никакого алкоголя. Справишься?» Я лишь кивнула. Это был шанс.
Работа оказалась каторжной, но честной. Горячая вода, едкий пар, бесконечный поток тарелок, бокалов, кастрюль. Я вжилась в ритм этого шумного, липкого мира за кулисами. Меня звали просто «Таня», никто не лез в душу, и это было роскошью. Я отмывала до блеска чужое веселье, остатки чужой сытой жизни. И понемногу начала дышать.
Моей предшественницей была женщина по имени Галя. О ней говорили нечасто, в прошедшем времени. «Галя успевала всё», «Галя никогда не жаловалась». В подсобке висел её старый потертый фартук, а в углу — стопка дешёвых женских романов с закладками. Я их постепенно выбросила, осваивая территорию.
Все изменилось, когда я нашла сережку.
Закатывая рукав,чтобы прочистить засор в раковине, я нащупала на сливе что-то твердое. Это была сережка-гвоздик, простенькая, бижутерия. Но не моя. Я носила серьги только в молодости. Сунула находку в карман, решив спросить у поваров.
— О, это, наверное, Галины, — равнодушно бросил су-шеф, нарезая зелень. — Она их такие любила. Весь последний день, помню, искала одну. Так и не нашла, видимо. Расстроенная была.
«Последний день». Фраза зацепилась в мозгу. Я стала слушать внимательнее, складывая обрывки разговоров. Галя не уволилась. Она просто не вышла на смену. Не предупредила. Исчезла. Через неделю её вещи убрали в коробку и выставили в подсобку, а потом и вовсе выкинули. В ресторане текучка, никто не удивился. Сказали: «Нашла место получше» или «Надоело, уехала».
Но что-то не сходилось. Галя, по рассказам, была ответственной, тихой, копила на операцию сыну-подростку. Бросить работу без предупреждения? Оставить свои книжки, единственное развлечение? И вот эта серьга, потерянная в самый последний день…
Как-то раз , я разговорилась с ночным уборщиком, дядей Васей. Он был немым свидетелем всей кухонной жизни.
— Она в тот день с управляющим ругалась, — вдруг сказал он, орудуя шваброй. — Не кричала, нет. Он её в кабинет вызвал, а она вышла белая как стена. И всё шептала: «Не может быть, не может быть». А вечером серьгу искала. Под всеми столами ползала.
Управляющий. Антон Сергеевич. Безупречный, холодный, в отглаженных рубашках. Он редко появлялся в моечной, но когда заходил, воздух будто вымораживало.
Меня охватил леденящий страх, знакомый по прошлой жизни — страх увидеть то, чего не должны видеть. Но я уже не могла отступить. Галя стала для меня призраком-напарницей, чья судьба не давала покоя.
Как-то задерживаясь после смены, чтобы помыть полы (за доплату), я увидела, что дверь в кабинет Антона Сергеевича приоткрыта. Он куда-то вышел. Сердце колотилось. Я зашла, будто ища тряпку. На столе — папки, компьютер. А в роскошной пепельнице, подарке какого-то поставщика, лежал скомканный чек. Не обычный кассовый, а из банкомата. Я машинально разгладила его взглядом. Сумма снятия — 300 000 рублей. Дата — тот самый день, когда исчезла Галя.
В голове все сложилось в жуткую, но ясную картину. Галя что-то увидела. Что-то, что могло стоить Антону Сергеевичу репутации, бизнеса, свободы. Возможно, он воровал. Или принимал «грязные» поставки. Он предложил ей деньги за молчание. Большие деньги. Но она, честная и напуганная, отказалась или засомневалась. А потом… исчезла.
Я стояла, глядя на этот чек, и понимала, что следующей могу быть я. У меня же УДО. Любой мой чих, любая жалоба — и я вернусь за решетку. Он знал об этом. Для него я была идеальной сотрудницей: бесправной и безгласной.
На следующий день Антон Сергеевич зашел в моечную. Он медленно прошелся взглядом по блестящим поверхностям, а потом посмотрел на меня. Не на работника, а на человека.
— Таня, я слышал, ты спрашивала про Галину сережку. Нашла? — голос был ровным, как лезвие.
—Нет, — ответила я, уткнувшись в струю воды. — Выбросила, наверное, при прочистке.
—Правильно. Хлам не нужно хранить. И прошлое — тоже. Здесь ценится только чистая работа. Ты меня понимаешь?
—Да, — прошептала я. — Чистая работа.
Он ушел. А я вынула из кармана ту самую сережку. Она лежала на моей ладони, холодная и острая. Свидетельство. Я не знала, что случилось с Галей. Но знала теперь, с кем она имела дело. И знала, что обязана выжить здесь и сейчас — отмыть свою жизнь дочиста.
Я спрятала сережку в самое дно своего старого кошелька. Это была не просто бижутерия. Это была тихая обещание самой себе и той, исчезнувшей Гале: моя свобода будет другой. Я буду молчать, пока мне это выгодно. Но когда-нибудь я перестану бояться. И тогда, возможно, эта маленькая металлическая вещица заговорит. А до тех пор — горячая вода, пар и бесконечный, гипнотический звон чистой посуды. Моя чистая, тяжелая, купленная страхом работа.