Морозные узоры на огромных окнах гостиной отражали теплое сияние гирлянд и блики от хрустальной люстры. В доме пахло хвоей, дорогими духами и едва уловимым запахом тревоги, который чувствовала только я, Анастасия. Вернее, Настя. Для собравшихся здесь — просто «жена Андрея». Накормить, напоить, убрать, не мешать.
Я поправила прядь волос, выбившуюся из, вроде бы, элегантной прически, и снова взглянула на духовку. Там догорал огромный гусь, а на плите томливо пузырился соус. Мои новые, неудобно тесные туфли на высоком каблуке нещадно натирали пятки. Подарок от Андрея к празднику. «Будешь выглядеть как королева, дорогая», — сказал он утром, целуя в щеку. Королева на кухне. Смешно.
— Настя, у гостей пустые бокалы! — раздался звонкий голос свекрови, Галины Петровны. Она восседала в кресле, как королева-мать, критически осматривая мою расстановку закусок. — И икорку эту подай получше, а то на обычное блюдо положила. Не презентабельно.
— Сейчас, Галина Петровна, — мой голос прозвучал ровно, привычно.
Гости — друзья Андрея по бизнесу с нарядными, холодными женами, и, конечно, наше семейное ядро. Сестра Андрея, Ирина, с мужем Костей и двумя вечно ноющими детьми, которые уже второй час бегали по дому, крича и хватая со стола конфеты. Они гостили у нас уже третью неделю. «Пока ремонт в ихой квартирке», — сказал Андрей, не глядя на меня.
Сам Андрей, мой муж семь лет, стоял у камина с бокалом коньяка. Он жестикулировал, рассказывая о новой перспективной сделке, о том, какой рост покажет его компания в следующем году. Его лицо светилось самодовольством. Этот дом, эта обстановка, эта жизнь — были для него лучшим доказательством его успеха. Моя роль в этом успехе была для него невидимой, как воздух.
— Дорогие друзья, родные! — вдруг возвысил голос Андрей, постучав ножом о бокал. — Скоро бой курантов! И прежде чем мы встретим Новый год, я хочу сказать спасибо тому человеку, без которого всего этого бы не было!
Все взгляды с любопытством обратились на него. Сердце у меня дрогнуло глупой, наивной надеждой. Может… Может, он все же видит?
— Конечно, я говорю о своей маме! — Андрей сделал широкий жест в сторону сияющей Галины Петровны. — Которая дала мне путевку в жизнь и всегда верила в меня!
Раздались одобрительные аплодисменты. Ирина захлопала громче всех. Я почувствовала, как щеки начинают гореть. Просто стояла у стола с пустой салатницей в руках.
— Но и, конечно, — продолжал Андрей, и его взгляд скользнул по мне, — моя Настенька тоже старается создавать тут уют. Хлопочет. Хозяйство — это ведь тоже важно.
Его тон был снисходительным, как к ребенку, выполнившему нехитрую задачу. Гости вежливо кивнули.
— А теперь, любимая, у меня для тебя есть особый новогодний сюрприз! — Андрей лучезарно улыбнулся и достал из-за спинки кресла большую коробку, обернутую в дорогую шелковую бумагу с бантом.
Все ахнули. Взгляды загорелись любопытством. «Наверное, украшения», — прошептала одна из жен. «Или часы», — предположил кто-то.
— Андрюша, что ты! — попыталась я улыбнуться, но губы не слушались.
— Открывай, открывай! — загалдели гости.
Под общий взгляд я развязала бант, сняла бумагу. Внутри была коробка из плотного картона с тисненым логотипом. Незнакомым. Я открыла крышку. Внутри, на бархатном ложе, лежал не бриллиант, не жемчуг. Лежал изящный, пергаментный сертификат с виньетками.
Воцарилась тишина. Я взяла его в руки, читая выведенные каллиграфическим шрифтом слова: «Подарочный сертификат на курс “Идеальная супруга для успешного мужчины” от Академии домашнего совершенства “Этуаль”. Модули: “Высокая кухня на пятерку”, “Безупречный порядок: система за час”, “Этикет и имидж жены топ-менеджера”».
Я не сразу поняла. Мозг отказывался обрабатывать информацию.
Первой засмеялась Ирина. Резко, громко.
—Ой, Андрей, ну ты даешь! Это гениально!
—Практичный подарок! — фыркнул ее муж Костя, доедая канапе.
Галина Петровна одобрительно кивала,сложив руки на животе.
—Наконец-то, сыночек, озаботился ее образованием. А то, знаешь, иногда у Насти проскальвает… провинциальность.
Я подняла глаза на Андрея. Он смотрел на меня с ожиданием одобрения, с легкой ухмылочкой человека, который только что блеснул остроумием.
— Ну что, дорогая? — спросил он. — Теперь будешь идеальной во всем. Всё для тебя.
В груди что-то оборвалось и упало в ледяную пустоту. Весь шум вокруг — смех, комментарии, звон бокалов — словно ушел под воду. Я видела только его лицо. Лицо человека, который семь лет считал меня обузой, прислугой, недочетом, который теперь можно исправить курсами.
Я медленно положила сертификат обратно в коробку. Закрыла крышку. Мое движение было неестественно плавным, как у робота. Внутри все кричало, рвалось, билось в истерике. Но снаружи — тишина. Та самая тишина, что бывает перед бурей.
Я встретила его взгляд. Глубоко вдохнула. И сказала четко, раздельно, так, чтобы слышали все:
— Спасибо, Андрей. Это лучший подарок за все семь лет.
На его лице промелькнуло недоумение. Он ожидал слез, оправданий, может, скандала. Но не этой ледяной, абсолютной вежливости. Гости притихли, чувствуя, что шутка как-то неловко повисла в воздухе.
— Ну, отлично… — пробормотал он. — Тогда… за Новый год!
Все поспешно подхватили тост. Я повернулась и пошла на кухню. Мне нужно было проверить гуся. Как хорошая, почти идеальная жена. Мои пятки горели огнем, но эта боль была теперь такой мелкой, такой незначительной по сравнению с холодным, кристальным знанием, которое застыло у меня внутри.
Начался обратный отсчет.
Последние гости, шумные и довольные, ушли под утро. Я слышала, как за окном, хрустя гравием, отъезжали их дорогие машины. Я не вышла провожать. Я стояла на кухне, опершись о холодную столешницу из гранита, которую сама когда-то выбирала, и смотрела в черное окно, где отражалась усталая женщина в помятом вечернем платье.
В доме воцарилась тяжелая, пьяная тишина, нарушаемая только храпом Кости из гостевой комнаты на втором этаже. Я сняла убийственные туфли и босиком прошла по паркету в гостиную. Картина была печальной: грязные бокалы, тарелки с окурками, пятна на ковре, горы мисок на полу в столовой, где резвились дети Ирины. Воздух был густым от запаха алкоголя, еды и пошлости.
Сертификат в шелковой коробке все еще лежал на журнальном столике, как памятник моему унижению. Я взяла его. Бархат был противно мягким под пальцами.
Из спальни на втором этаже послышались шаги. Спускался Андрей. Он был без пиджака, рубашка расстегнута, лицо покрасневшее и размягченное выпивкой.
— Ну что, именинница? — его голос был хриплым, довольным. — Праздник удался. Все в восторге от гуся, кстати.
Он подошел, обнял меня за талию сбоку, пахну коньяком и сигарами. Я не отстранилась. Не дрогнула.
— Чего молчишь? Обиделась на подарок? — он фыркнул, глядя на коробку в моих руках. — Да ладно тебе, Насть, это же просто шутка! Прикол! Чтобы развеселить. Ты что, юмора не понимаешь?
Я медленно повернула к нему голову. Смотрела прямо в его глаза, в которых не было ни капли раскаяния, лишь смутное раздражение от моей «непонятливости».
— Это шутка? — мой голос прозвучал тихо, но так отчетливо, что он на мгновение оторвал руку. — Публичное вручение сертификата на курсы уборки и кулинарии при двадцати гостях — это шутка?
— Ну да! — он развел руками, как будто это было очевидно. — Все же посмеялись! Мама оценила! Ты слишком все близко к сердцу принимаешь. Вечно у тебя обиды.
«Вечно у тебя обиды». Эта фраза висела в воздухе семь лет. На любое мое замечание, на любую усталость, на любую просьбу помочь.
Внезапно, с болезненной четкостью, передо мной всплыл эпизод пятилетней давности. Мы как раз купили этот дом. Вернее, внесли первый огромный взнос. Деньги от продажи моей скромной, но уютной двушки, доставшейся от бабушки. Андрей тогда обнимал меня, целовал, глаза его горели азартом.
— Настенька, слушай, — говорил он тогда, — давай все сделаем по-взрослому, по-деловому. Я сейчас стартап раскручиваю, риски огромные. Давай оформим брачный договор. Чтобы, если что с бизнесом, наше личное, общее, не пострадало. Раздельная собственность — это сейчас модно и умно. Ты же юрист, ты понимаешь!
Я понимала. Но я также верила ему. Любила его. Мне казалось, что бумаги — это формальность против внешнего мира, а не против нас самих. Я, специалист по недвижимости, позволила emocям затмить профессионализм. Мы составили договор, где было четко прописано: все, что было до брака, — остается у каждого. Все, что приобретается в браке на личные средства (а его зарплата и доходы от бизнеса были, по документам, его «личными средствами»), — принадлежит тому, кто купил. Но долги, взятые в браке, — общие. Смешная нестыковка, на которую я тогда закрыла глаза.
А потом был разговор о моей двушке. «Давай ее продадим и вложим в первый взнос за дом. Чтобы было все честно, общее, семейное гнездо! Но чтобы не было вопросов с налогами и моими инвесторами, давай оформим твои деньги как дарственную от тебя на наше общее владение. Чисто технически». И я, одурманенная любовью и мечтой о доме, согласилась. Подписала. Из собственницы квартиры превратилась в совладелицу долга и этого холодного особняка.
Я вышла из воспоминания, как из ледяной воды. Андрей все что-то говорил, оправдываясь, но я уже не слушала. Я видела перед собой не мужа, а расчетливого партнера, который семь лет методично выстраивал клетку, а я сама подавала ему инструменты.
— Ты знаешь, Андрей, — перебила я его, и мой тон заставил его смолкнуть. — Ты абсолютно прав. Это была не шутка. Это была очень точная диагностика. Спасибо.
Я положила коробку обратно на стол и, развернувшись, босиком пошла по лестнице на второй этаж. Он смотрел мне вслед, озадаченный.
— Ты куда? Убирать надо, завтра… то есть сегодня, народ будет!
Я не ответила. Я прошла мимо нашей спальни, мимо двери в комнату, где храпели его сестра с мужем, и остановилась у самой маленькой двери в конце коридора. Все называли это помещение «кладовкой». Туда скидывали старые вещи, ненужные коробки. Но у этой «кладовки» был крепкий замок. Я вставила ключ, который всегда носила с собой на связке, и вошла.
Внутри не было хлама. Здесь стоял мой старый, но надежный письменный стол, мой ноутбук, мой принтер и небольшой, но тяжелый сейф. Это был мой кабинет. Моя крепость. Место, где я иногда, украдкой, брала мелкие консультации для старых клиенток, чтобы иметь свои, личные деньги. «На мелкие женские радости», — снисходительно говорил Андрей, обнаружив раз как-то чек. Он не видел в этом угрозы.
Я включила свет, села в кресло. Ноги по-прежнему горели, на душе была пустота, но в голове, впервые за много лет, царила идеальная, кристальная ясность. Шутка кончилась. Началась работа.
Я открыла сейф. Папка с брачным договором. Папка с договором купли-продажи моей квартиры и всеми банковскими выписками о переводе денег. Толстая папка со всеми квитанциями на оплату коммунальных услуг, налогов на имущество, счетов за ремонт, за мебель, за ландшафтный дизайн за все пять лет. Я платила за все это со своей скромной карты, копила на всем, вела домашнюю бухгалтерию, которую все считали чудачеством. Здесь же лежала толстая тетрадь — мой дневник, где за последние три года я, в приступах отчаяния, подробно описывала подобные «шутки», унижения со стороны его семьи, его обесценивание. Для истории. Для памяти. А теперь, возможно, и для чего-то большего.
Я вынула все папки, положила на стол. Потом взяла свой личный телефон, который Андрей считал «мыльницей для звонков подругам». В нем был другой мессенджер. И один-единственный контакт в разделе «Работа».
За окном начинал брезжить рассвет первого января. Синий, холодный свет. Я положила ладони на стопки бумаг, ощущая их прохладную, шершавую поверхность. Эти стопки были тяжелее, чем кажется. Они были весом всей моей прежней жизни.
— Хорошо, — тихо сказала я самой себе в тишине маленькой комнаты. — Раз шутка, то и ответ будет несерьезным. Посмотрим, кто будет смеяться последним.
В доме по-прежнему храпели. Они спали сном победителей. Они и не подозревали, что их Золушка только что перестала мечтать о принце и взяла в руки совсем другую сказку — с жестким, но справедливым сценарием.
Синий свет зимнего утра, холодный и безжалостный, медленно вытеснял из кухни желтое сияние ночника. В доме стояла мертвая тишина, которая бывает только после больших шумных праздников — густая, почти осязаемая, как вата. Я сидела за столом у окна, кутаясь в старый добрый халат, и пила крепкий черный кофе. Он обжигал губы, возвращая к реальности. Передо мной лежал блокнот в твердой коже и ручка. На чистой странице я вывела заголовок: «ПЛАН».
Мои пятки, забинтованные пластырем, все еще ныли. Но эта боль была теперь моим топливом. Она напоминала. Каждая буква, которую я выводила, ложилась на бумагу четко и без колебаний.
Первое: юридический фронт. Мне нужна была Катя. Не подруга для жалоб, а Катя-профессионал, лучший гражданский юрист в нашей фирме, с острым умом и бесстрашием перед любыми сложностями. Я взглянула на часы: восемь утра. Первое января. Идеальное время, чтобы застать ее до семейных обедов.
Я взяла телефон, тот самый, личный. Нашла номер, надписанный в контактах просто «К.».
Она ответила на четвертый гудок, голос хриплый от сна, но уже собранный.
—Алло? Насть? С Новым годом, дорогая… Ты в порядке? Вчера твой тост в общем чате был какой-то… ледяной.
—Кать, с Новым годом. Просыпайся окончательно. Рабочий режим. Мне нужна твоя голова и твой доступ к базам. Сегодня. Сейчас.
В трубке послышался звук,будто она резко села в кровати. Голос мгновенно изменился, стал сухим, деловым.
—Говори. Что случилось?
—Конец. Полный и безоговорочный. Андрей устроил мне показательную порку на празднике. Детали потом. Сейчас суть: у меня есть ровно семь дней, пока эта компания здесь окопалась, чтобы провести операцию по полному и безвозвратному разделу. Нужно найти слабые места в нашем брачном договоре от 2018 года. Он составлен вроде бы железно в его пользу, но должны быть нюансы. Особенно в части признания долгов общими, а приобретений — раздельными.
—Договор у тебя есть?
—Передо мной. И дарственная на мою долю в доме от меня на нас же. И полная финансовая история за пять лет: все мои переводы на общие нужды, все чеки за ремонт, коммуналку, абсолютно все. Я платила за все со своей карты. У него нет ни одного чека.
Катя присвистнула.
—Охренеть. Ты вела бухгалтерию войны, сама того не зная. Высылай сканды всего, что есть, мне на рабочую почту. Я поднимусь, включу комп. Ищу зацепки. Договор, наверняка, стандартный шаблон их офшорных дружков, они всегда перегибают палку в сторону кабальности. Это можно оспорить. Особенно с твоими вложениями. Деньги от продажи твоей квартиры — это ключ.
—Я понимаю. Второе: мне нужно запустить процесс раздела имущества и ходатайство о моём праве пользования домом до решения суда. Основание — психологическое давление, невозможность совместного проживания. У меня есть доказательства унизительного «подарка», свидетели. И, Кать…
—Что?
—Я хочу подать это все максимально быстро. Чтобы получить определение суда о выселении их отсюда, пока они не опомнились. Можно?
—Можно, если грамотно составить и подать с утра понедельника, третьего января. Судьи после праздников еще не в теме, хороший шанс проскочить. Готовь подробную объяснительную. Очень подробную. Со всеми деталями. Я займусь формальной частью.
—Спасибо.
—Не благодари. Я всегда знала, что этот пижон — мудак. Жду сканы.
Я положила трубку. Первый камень был запущен. Внутри все похолодело и затихло. Страх уступил место холодной, почти механической сосредоточенности. Я открыла ноутбук, запустила сканер и начала методично, лист за листом, оцифровывать пятилетнюю историю своего рабства. Каждый чек из строительного магазина, каждый платеж за электричество, каждый счет от дизайнера — это была теперь не рутина, а боеприпасы.
Через час, когда первый пакет документов ушел Кате, я сделала второй звонок. Михаилу, риелтору, с которым мы когда-то покупали этот дом. Он был немного удивлен, но, услышав мой тон, быстро переключился.
—Михаил, здравствуйте. Вопрос на миллион. Рыночная стоимость дома на Цветочной, 42, в текущем состоянии, сегодня. Ориентировочно. И варианты быстрой, но не чрезмерно убыточной продажи. Не для публикации, для внутреннего расчета.
—Настя… Все в порядке?
—Нет. Поэтому и звоню. Мне нужны цифры.
Он задумался на секунду,послышался стук клавиш.
—Полтора года назад похожий уходил за 112 миллионов. Сейчас рынок подрос… Думаю, вашу красавицу можно выставить смело за 130. Но быстрая продажа — это минус 15-20%. Это много.
—Поняла. Спасибо. Пока это просто разведка. Возможно, скоро придется просить вас о более активных действиях.
—Я в вашем распоряжении. Всегда рад помочь.
130 миллионов. Моя половина, если бы все было честно… 65. Но по ихнему договору мне светило лишь то, что формально куплено на мои деньги — то есть, по сути, ничего, кроме долгов. Нет, уж. Такой расклад меня больше не устраивал.
Третий звонок был самым коротким. В мой банк, где на депозите лежали те самые «мелкие женские радости», которые я копила годами. Сумма была, по меркам этого дома, смешной — чуть больше трех миллионов рублей. Но для меня это был воздух. Подушка. Возможность дышать.
—Подтвердите, пожалуйста, доступность средств на моем срочном вкладе «Резерв» для полного снятия в понедельник утром.
—Да, Анастасия Сергеевна, средства доступны. Нужно будет личное присутствие или…
—Личное присутствие. Я буду к открытию. Спасибо.
Я положила телефон. Кофе допит. План в блокноте обрастал пунктами и подпунктами. Был полдень первого января. В доме наверху началось движение. Послышались шаги, голос Галины Петровны, зовущей кого-то, плач ребенка. Обычный утренний гул их жизни, который я всегда обслуживала.
Я закрыла блокнот, встала и подошла к окну. На улице был яркий, морозный, безмятежный день. Дети соседей кричали, катаясь с горки. Мир продолжал жить.
Я повернулась к виду на захламленную гостиную, на следы вчерашнего «праздника». Моя крепость была атакована. Но теперь у меня был не только план обороны. У меня был план контрнаступления. И первая атака начнется не с криков, а с тихого, мерного гула принтера, печатающего судебные исковые заявления.
Второе января встретило меня запахом вчерашнего застолья и кислого вина. Я не спала. Проведя ночь в кабинете-кладовке за подготовкой документов и звонками, я встретила рассвет в состоянии странной, леденящей ясности. Я приняла душ, надела простые джинсы и свитер — одежду удобную, свою, не одобряемую Галиной Петровной за «бесформенность». Это был мой первый маленький бунт сегодняшнего дня.
К девяти утра на кухне уже царил привычный хаос. Дети Ирины, семилетний Артем и пятилетняя Полина, с криками носились между столом и островом, раскидывая хлопья. Ирина, в моем шелковом халате, который я берегла для особых случаев, лениво наливала себе кофе из моей же французской пресс-кофеварки. Галина Петровна, облаченная в бархатный домашний костюм, сидела на своем «троне» — стуле у окна с видом на сад — и с неодобрением разглядывала газету.
— Мам, они опять ноют, что скучно, — сказала Ирина, зевая. — Надо бы их куда-то сводить. В торговый центр, на игровую площадку.
—Своди, — отозвалась свекровь, не отрываясь от газеты. — Только сначала позавтракать надо нормально. А то Настя вчера что-то не очень постаралась, холодные закуски в основном были. С утра бы чего горяченького.
Она сказала это громко, явно рассчитывая, что я где-то рядом и услышу. Я стояла в дверном проеме, наблюдая эту картину. Они даже не заметили моего присутствия. Я была для них элементом интерьера, который должен функционировать по требованию.
Я сделала шаг вперед, и паркет скрипнул. Три пары глаз наконец-то устремились на меня.
—Доброе утро, — сказала я нейтрально.
— А, Настенька, — Галина Петровна отложила газету. — Ну, наконец-то. Мы тут уже соскучились. Детей накорми, пожалуйста, яичницей. Иришечке сделай тост с авокадо, как она любит. Мне — овсянку на воде, без соли, ты знаешь. И общее помещение надо привести в порядок, гостиная просто не выносима после вчерашнего. Андрей еще спит, не шуми.
Она выдала эту тираду одним духом, как отданные приказы, и снова потянулась к газете.
Я не двинулась с места.
—Нет, — сказала я тихо, но четко.
В кухне воцарилась тишина. Даже дети притихли, почувствовав напряжение. Ирина перестала помешивать сахар в кружке.
—Что «нет»? — не поняла свекровь, нахмурившись.
—Я не буду этого делать, — повторила я, медленно подходя к кофейной станции. Я налила себе чашку черного кофе, без молока, без сахара. — Я не буду готовить вам завтрак. Я не буду убирать гостиную. Я не буду обслуживать вас.
Галина Петровна медленно, с театральным изумлением, сняла очки.
—Ты что это себе позволяешь? С Новым годом, что ли, свихнулась? Андрей встанет, мы ему…
—Андрею вы можете пожаловаться, конечно, — перебила я ее, присаживаясь на барный стул напротив. Моя поза была расслабленной, но взгляд — прямо в ее глаза. — Но это ничего не изменит. Я больше не ваша прислуга, Галина Петровна. И не бесплатная нянька, Ирина. И не кухарка.
Ирина фыркнула, но в ее глазах мелькнула тревога.
—Ой, да что это с тобой? Насмотрелась новогодних фильмов про эмансипацию? Ты в своем уме? Кто ты вообще такая, чтобы так разговаривать? Ты все здесь получила только благодаря моему брату! Благодаря нам! Ты снимала ту свою конуру, когда он тебя встретил!
Старая песня. Я слышала ее тысячу раз. Раньше она вызывала во мне жгучий стыд и желание доказать свою нужность. Теперь — только холодную усмешку.
— «Конура», — повторила я. — Моя квартира в центре, доставшаяся от бабушки. Которая была оценена в восемнадцать миллионов пять лет назад. И которая была продана. И чьи деньги в полном объеме пошли на первый взнос за этот дом. — Я сделала глоток кофе. — Ваш сын, Ирина, не вложил в первоначальный платеж ни копейки своих личных средств. Все его деньги ушли в его драгоценный бизнес. А в дом вкладывалась я. Я платила за весь ремонт. За мебель. За эти дурацкие немецкие смесители, которые ты, кажется, считала слишком простыми. Я плачу за коммуналку, за свет, за газ, за охрану. У меня есть все чеки. Все платежки. За пять лет.
Я говорила ровно, без повышения голоса, как будто читала доклад. Но каждое слово падало, как камень. Лицо Галины Петровны начало багроветь.
— Это что за бред? Ты живешь в его доме! Он тебя содержит!
—Он не содержит меня, — поправила я. — Он позволяет мне жить в доме, который на пятьдесят процентов куплен на мои деньги и который содержится на мои деньги. Разницу чувствуете? Я работаю. У меня есть своя профессия и свои доходы. Которые уходили сюда. А его доходы шли в его компанию и на его личные нужды. По брачному договору, который он же и инициировал.
Я увидела, как дрогнули ее уверенные, надменные губы. Она впервые услышала не оправдания, а факты, подкрепленные документами. Дети притихли, глядя на бабушку. Ирина встала, ее лицо исказилось злобой.
— Ты врешь! Ты хочешь нас шантажировать! Андрей все рассказывал — договор железный, ты ничего не получишь! Ты останешься на улице!
—Возможно, — пожала я плечами. — Но на улице с тремя миллионами на депозите и папкой документов, которые доказывают, что я вложила в это имущество больше пятнадцати миллионов собственных средств. А вы, Ирина? Ты и твой муж? Что вы вложили в этот дом, кроме своего присутствия и аппетита? Ты платила хоть за продукты, которые жрешь тут три недели?
Ирина, словно от пощечины, отшатнулась. Она искала слова, но нашла только примитивное:
—Да как ты смеешь! Я — семья! Я — родная сестра!
—А я, выходит, не семья? — спросила я. — Я так понимаю, по вашей логике, я — наемный персонал. Который больше не хочет работать на таких начальников.
В этот момент в дверях кухни появился Андрей. Он был бледен, помят, с запавшими глазами. Похмелье давало о себе знать. Он не понимал, что происходит, но почувствовал грозовую атмосферу.
—Что тут происходит? Чего орете с утра пораньше?
—Андрюша! — взвизгнула Ирина, указывая на меня пальцем с маникюром, который я оплатила две недели назад. — Твоя сумасшедшая жена тут нас обвиняет, что мы нахлебники! Говорит, что дом ее, а мы тут лишние! И маму оскорбила!
Андрей устало посмотрел на меня.
—Настя, ну хватит. Угомонись. Вчера по поводу подарка обиделась, теперь срываешься на родных. Иди остынь.
—Я совершенно спокойна, Андрей, — ответила я. — Я просто информирую твою семью о реальном положении вещей. Которое, судя по всему, ты им никогда не освещал. Они искренне верят, что я тут золушка, а ты — благодетель.
Он нахмурился, почувствовав опасность в моем тоне.
—О чем ты вообще?
—О том, что я плачу за все. И о том, что моему терпению пришел конец. Я подала документы на развод и раздел имущества.
Это прозвучало, как разорвавшаяся бомба. Даже дети замерли. Галина Петровна ахнула, схватившись за сердце. Ирина остолбенела. Андрей побледнел еще больше, но не от страха, а от ярости.
—Ты что, спятила?! Подала?! Без моего ведома?!
—Да, — кивнула я. — И пока будет идти разбирательство, я намерена жить здесь одна. Вам всем, включая тебя, придется найти другое место. Я уже подала соответствующее ходатайство.
Андрей засмеялся, но смех был нервным, злым.
—Ты с ума сошла! Тебя же вышвырнут отсюда! У тебя нет никаких прав!
—У меня есть право на жилье, купленное на мои средства, — парировала я. — А у тебя, согласно твоему же любимому договору, есть право на твои личные активы, которые не имеют к дому отношения. И общие долги. Которые, кстати, тоже придется делить. Жду оценку твоих кредитов от банков.
Я видела, как в его глазах что-то дрогнуло. Неуверенность. Он привык, что я молчу, терплю. А сейчас перед ним стояла не жена, а холодный, расчетливый оппонент.
—Ты… ты ничего не получишь! — выпалил он, но уже без прежней уверенности.
—Посмотрим, — я допила кофе и поставила чашку в раковину. — А пока — прошу не беспокоить. И готовьтесь, у вас мало времени. Суд работает быстро после праздников.
Я развернулась и пошла к выходу из кухни. За спиной на секунду повисла гробовая тишина, а затем взорвалась какофонией криков, упреков и истеричных вопросов, адресованных уже Андрею. Я не обернулась. Я шла по коридору, и мое сердце билось ровно и сильно. Первая атака была отбита. Первая брешь в их броне самоуверенности была пробита.
Война была объявлена официально. И они только что поняли, что противник у них — не безмолвная жертва, а опытный юрист с полным комплектом боеприпасов.
Вечер второго января я встретила не в холодном особняке, а в уютной, заваленной книгами и папками квартире Кати в центре города. Запах свежесваренного кофе, пыли от старых томов Гражданского кодекса и лавандовой свечи — полная противоположность той стерильной, но душной атмосфере, которую я покинула днем. После скандала на кухне я молча собрала небольшую сумку с ноутбуком, документами и парой смен белья, сказала Кате, что еду, и ушла, хлопнув парадной дверью. Мой уход был настолько тихим и решительным, что, кажется, оставил их в полном недоумении.
Теперь мы сидели за большим дубовым столом, заваленным бумагами. На экране монитора Кати горело сразу несколько окон с текстами законов и судебной практикой.
— Итак, — Катя откинулась в кресле, поправив очки. — Твой бывший Ромео, вернее, его адвокаты пять лет назад действительно постарались. Договор — произведение искусства в жанре «кабала для чайников». Но они допустили две стратегические ошибки.
Я придвинулась ближе, чувствуя, как в груди загорается острый, холодный интерес. Это был тот самый азарт, который я когда-то любила в своей работе.
—Какие?
—Первая, — Катя ткнула пальцем в распечатку. — Они сформулировали пункт о долгах слишком широко: «Все обязательства, принятые любой из сторон в период брака, признаются общими». Это касается и кредитов на бизнес, которые он брал, и, теоретически, обязательств по содержанию имущества, если они оформлены как долги. У тебя есть задолженность по этому дому?
—Нет. Я всегда платила вовремя. Но у него есть бизнес-кредиты, два крупных. Один он брал полгода назад, я подписывала как поручитель, он говорил, «для уверенности инвесторов».
Катя злорадно ухмыльнулась.
—Прекрасно. Вторая ошибка — они не учли принцип соразмерности вкладов. Да, имущество формально приобреталось на его личные средства, но твои вклады в виде оплаты всех сопутствующих расходов, которые существенно улучшили имущество и поддерживали его стоимость, по сути, являются неосновательным обогащением с его стороны. Особенно в свете твоей дарственной. Мы можем требовать признания за тобой преимущественного права на дом с компенсацией ему стоимости его доли. А его доля, если все честно посчитать по твоим чекам, выходит мизерная.
Она взяла со стола чистый лист и начала рисовать схему.
—Наше трехходовое движение. Шаг первый: основной иск о разделе совместно нажитого имущества. Требуем признать дом твоей собственностью с выплатой Андрею компенсации в размере… ну, пусть пяти миллионов. Это смешно, но мы так заявляем, опираясь на твои вложения.
—Он не согласится.
—Естественно. Поэтому шаг второй, идущий параллельно: иск о признании брачного договора недействительным. Основания — кабальность, существенное нарушение баланса интересов, заключение под влиянием заблуждения и злонамеренного соглашения другой стороны. Проще говоря, мы доказываем, что он, используя твое доверие и эмоциональную зависимость, подсунул тебе заведомо невыгодную сделку, пока ты была влюблена и не думала о плохом. Твой дневник, Насть, — тут она многозначительно посмотрела на толстую тетрадь, — это золотая жила. Конкретные даты, цитаты, описание давления.
Я кивнула.Мне было стыдно за эти слезливые записи, но сейчас они обретали совсем иную ценность.
—И третий шаг, самый срочный и тактический, — Катя отложила ручку. — Ходатайство об обеспечении иска. Мы просим суд до окончания разбирательства определить порядок пользования домом. А именно — предоставить его тебе, а Андрея и всех прописанных и фактически проживающих там лиц — выселить. Основание — твои законные права как лица, внесшего основной вклад, и невозможность совместного проживания из-за систематического психологического давления, угроз и унижения чести и достоинства. Инцидент с подарком — наше главное доказательство. Свидетелей полно.
Я молча обдумывала услышанное. План был жестоким, точечным и юридически безупречным.
—Судья пойдет на это? Выселить до решения?
—Если правильно подать и приложить максимум доказательств агрессивной среды — есть высокие шансы. Особенно если мы подадим рано утром третьего, пока судья не загружен. И особенно, — Катя улыбнулась, — если мы добавим сюда аудиозаписи.
Я вздрогнула.
—Какие аудиозаписи?
—Сегодняшнего разговора на кухне. Ты же включила диктофон на телефоне, когда шла туда? Я бы на твоем месте включила.
Я застыла. В пылу конфликта я об этом не думала. Но… привычка всегда иметь телефон под рукой… Я судорожно схватилась за свой старый аппарат, пролистала меню. И нашла. Запись длиной двадцать семь минут. Я нажала воспроизведение. Из динамика послышались голоса, сначала приглушенные, потом все громче: приказы Галины Петровны, мое ледяное «нет», истеричный визг Ирины, гневные выпады Андрея. Все было четко слышно.
Мы с Катей переглянулись. В ее глазах читался триумф.
—Вот и голос несправедливости, — прошептала она. — И угрозы, и оскорбления, и признание в том, что они считают тебя прислугой. Судья это оценит.
Мы проработали до глубокой ночи. Я писала пространное, эмоциональное, но выверенное заявление к ходатайству о выселении, описывая все годы унижений, цитируя дневник, делая акцент на новогоднем «подарке» как на публичной точке кипения. Катя штамповала исковые заявления, как автомат, сверяясь с кодексами.
К утру третьего января стопки бумаг были готовы. Два толстенных иска и отдельное, срочное ходатайство с приложением аудиофайла на флешке и расшифровкой самых ярких моментов.
—Все, — Катя вытерла глаза. — В восемь утра бегу в суд. У меня есть знакомая в канцелярии, примет вне очереди. Копии для ответчика отправляем курьером на адрес дома сегодня же. Пусть получают с утра пораньше.
Я смотрела на эти листы, испещренные машинным текстом и моей собственной исповедью. Это была не просто бумага. Это был акт возмездия, отлитый в параграфах и статьях. Самый цивилизованный и безжалостный способ ведения войны.
— Катя, — сказала я тихо. — Я не знаю, как тебя благодарить.
—Не благодари, — она махнула рукой. — Когда-нибудь ты мне тоже принесешь кофе, пока я буду разбираться с каким-нибудь своим козлом. А сейчас иди спать. Завтра, когда они получат повестки, начнется настоящее веселье.
Я легла на диван в гостиной Кати, но сон не шел. Я смотрела в потолок и думала о том, что сейчас, в том доме, наверное, тоже не спят. Ссорятся, строят планы, пытаются найти своего адвоката. Андрей, уверенный в своей неуязвимости, впервые почувствовал под ногами зыбкую почву. И это было только начало.
Бумажный шторм был запущен. Теперь оставалось наблюдать, как он сметет все на своем пути.
Четвертое января, одиннадцать часов утра. Я сидела на кухне у Кати и пыталась съесть йогурт, но еда казалась безвкусной. Всё мое внимание было приковано к телефону, лежавшему на столе. Катя, вернувшись из суда, методично обзванивала курьерские службы, проверяя факт доставки.
—Да, подпись «Смирнов А.В.» получена в 10:47, — отчеканила она, кладя трубку. — Поздравляю. Бумажная бомба замедленного действия доставлена в эпицентр.
Мой собственный телефон, который я не выключала, начал вибрировать ровно в 10:50. На экране горело имя «Андрей». Я показала его Кате.
—Молчание, — коротко бросила она, не отрываясь от своего ноутбука. — Пусть варится. Его адвокат, а не он, должен быть первым контактом.
Звонок оборвался. Через минуту — новый. Потом еще один. Затем посыпались сообщения.
«Настя,что за бред ты подала?!»
«Ты вообще понимаешь,что делаешь?!»
«Срочно перезвони!Это не шутки!»
«Где ты?Мы должны поговорить!»
Я читала их вслух Кате. Она только усмехалась.
—Стадия отрицания и гнева. Классика. Ждем стадию торга. Она наступит, когда его адвокат, Виктор, осмыслит наши документы. Дай ему час.
Но час не понадобился. Мой телефон зазвонил снова через сорок минут. Незнакомый номер. Катя кивнула.
—Возможно, это он. Виктор. Готовься. Включаю громкую связь и запись. Говори четко и спокойно. Ты не жертва, ты сторона переговоров.
Я взяла трубку, сделала глубокий вдох.
—Алло?
—Анастасия Сергеевна? — прозвучал спокойный, бархатистый мужской голос. — Говорит Виктор Анатольевич, адвокат вашего мужа, Андрея Владимировича. Мы получили ваши исковые материалы.
— Здравствуйте, Виктор Анатольевич, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
—Мне бы хотелось обсудить ситуацию в конструктивном ключе, без лишних эмоций. То, что вы подали… это довольно агрессивная стратегия. Особенно ходатайство о выселении. Вы понимаете, что шансов на его удовлетворение практически нет?
—Я полностью уверена в своей позиции и в доказательной базе, — парировала я. — И считаю, что совместное проживание действительно невозможно и опасно для меня. Аудиозапись это подтверждает.
В трубке возникла короткая пауза.Виктор Анатольевич, видимо, уже ознакомился с приложениями.
—Конфликт на бытовой почве… Супружеская ссора… Суд редко выносит такие радикальные определения на предварительной стадии, — сказал он, но в его голосе уже не было первоначальной безапелляционности.
—Это не ссора, — холодно ответила я. — Это систематическое психологическое насилие и экономическое давление, подкрепленное документально. Я не намерена это терпеть дальше ни дня. И суд, ознакомившись с полным пакетом, включая мой дневник и историю финансовых вложений, я уверена, примет решение в мою пользу.
Наступила более длинная пауза. Я слышала, как он перелистывает бумаги.
—Ваши требования по имуществу также… завышены, — сменил он тактику. — Брачный договор четко определяет режим раздельной собственности. Ваши чеки на ремонт… это можно трактовать как ваше добровольное участие в обустройстве совместного жилья.
—Участие, которое в десятки раз превышает вклад второй стороны, — сказала я. — Что, в свете принципа справедливости и соразмерности, дает мне все основания требовать пересмотра режима собственности. А учитывая, что я являюсь поручителем по его крупным бизнес-кредитам, которые по договору являются общими долгами, я имею полное право требовать обеспечения своих интересов до раздела. Дом — единственное ликвидное имущество.
Я говорила, почти дословно повторяя тезисы, которые мы с Катей прорабатывали ночью. Это был не мой голос — это был голос моего адвоката, моей новой, железной личности.
—Вы наняли адвоката? — спросил Виктор, и в его тоне прозвучало уважение, смешанное с досадой.
—Да. Екатерина Александровна Зайцева будет представлять мои интересы. Все дальнейшие коммуникации просьба вести через нее. Я продиктую номер.
Я дала номер Кати. Мы закончили разговор на сухих, формальных нотах. Через пятнадцать минут зазвонил телефон Кати. Она включила громкую связь.
—Екатерина Александровна? Виктор Анатольевич. Вы проделали… кропотливую работу.
—Спасибо, — сухо ответила Катя. — Экономим время. Какие предложения?
—Предложения? Скорее, вопросы. Вы действительно считаете, что суд пойдет на такие крайние меры, как выселение мужчины и его родственников, включая престарелую мать, в зимний период?
—Возраст матери и время года — проблемы ответчика, а не моей доверительницы, которую эта самая мать семь лет третировала, — отрезала Катя. — Суд будет рассматривать факты, а не сантименты. Факты — на нашей стороне. Если вас не устраивает ходатайство, оспаривайте его. Но имейте в виду, мы подадим параллельно заявление в полицию о психологическом насилии на основе аудиозаписи и дневника. Это добавит веса нашей позиции в суде.
На другом конце провода послышался тяжелый вздох.
—Давайте опустим взаимные угрозы. У Андрея Владимировича тоже есть интерес урегулировать это без шума. Его бизнес, репутация… Скандал никому не нужен. Каковы реальные условия вашей доверительницы?
Катя посмотрела на меня. Я на клочке бумаги быстро набросала: «Дом мне. 50% его долгов беру. Без алиментов. Развод быстро».
Катя кивнула.
—Условия следующие. Андрей Владимирович добровольно отказывается от какой-либо доли в жилом доме в счет погашения своих обязательств по общим долгам и в счет компенсации многолетних финансовых вложений моей доверительницы. Моя доверительница принимает на себя ровно половину всех известных и подтвержденных общих долговых обязательств. Вопрос о каких-либо алиментах не стоит. Мы согласны на упрощенную процедуру развода без взаимных претензий по содержанию. Все. Чистый развод.
—Это… грабеж средь бела дня! — в трубке наконец сорвался голос, но это был не Виктор. Это был Андрей. Он, очевидно, слушал разговор на расширенной громкой связи. — Мой дом! Я там вложил…
—Вы вложили туда ноль рублей из своих личных средств, Андрей Владимирович, — ледяным тоном вступила я, зная, что меня слышат. — Все чеки за ремонт, мебель, коммуналку — с моей карты. Ваши деньги уходили в ваш бизнес, который, напомню, висит на кредитах, где я поручитель. Вы хотите, чтобы мы начали делить эти кредиты строго пополам? Или, может, суду будет интересно узнать, куда уходила реальная прибыль этого бизнеса, пока я оплачивала счета за этот дворец?
Наступила мертвая тишина. Я представила его лицо — багровое от ярости и бессилия. Он всегда думал, что держит все под контролем, что я ничего не понимаю в его делах.
—Вы… Вы не имеете права… — пробурчал он, но это уже было жалкое подобие уверенности.
—Имею, — перебила Катя, снова беря инициативу. — На основании представленных документов. Итак, Виктор Анатольевич, резюмирую. Наше предложение на столе. Альтернатива — публичный, грязный и затяжной суд, где мы помимо имущественных требований заявим о взыскании морального вреда за многолетнее унижение. Сумму определим в районе стоимости этого самого дома. Плюс полиция, плюс огласка. Выбирайте. Даю вам до конца дня.
— Это шантаж! — крикнул Андрей.
—Нет, — спокойно ответила я, прежде чем Катя смогла что-то сказать. — Это ответ на твой новогодний подарок, Андрей. Ты хотел сделать из меня идеальную жену? Поздравляю, ты преуспел. Ты сделал из меня идеального противника. Жду решения твоего адвоката.
Катя положила трубку. Мы сидели в тишине, глядя друг на друга. Вдали, в том доме, сейчас, наверное, царила настоящая паника. Истерика свекрови, крики Ирины, бессильная злоба Андрея и трезвый, неутешительный анализ его адвоката.
Бумажный шторм достиг цели. Он не просто накрыл их — он срывал крышу с их уютного мирка, построенного на моем унижении. И теперь они впервые оказались под холодным, пронизывающим ветром реальности. Без крова над головой, которую они считали своей по праву сильного.
Седьмого января, в четверг, в девять утра у подъезда нашего — теперь уже моего — дома остановилась серая служебная машина с мигалкой и неприметная иномарка. Из первой вышли двое судебных приставов — мужчина и женщина в синей форме, с серьезными, непроницаемыми лицами. Из второй — я и Катя. Воздух был морозным и колючим, снег хрустел под ногами. Я дышала глубоко, и холод обжигал легкие, но внутри горел спокойный, ровный огонь.
Решение судьи по нашему ходатайству пришло накануне вечером, шестого января. Краткое, сухое определение: «До разрешения спора по существу определить порядок пользования жилым помещением… предоставив его в исключительное пользование истице, Смирновой А.С. Обязать ответчика, Смирнова А.В., а также иных лиц, фактически проживающих по указанному адресу, освободить указанное жилое помещение в трехдневный срок». Катя торжественно вручила мне распечатку. Мы не стали ждать три дня. Уже утром я, как законная пользовательница, подала в службу судебных приставов заявление о возбуждении исполнительного производства. И вот они здесь.
— Вы собственник? — спросила пристав-женщина, сверяясь с документами.
—На данный момент — лицо, обладающее правом пользования на основании определения суда, — четко ответила Катя, передавая ей папку с копиями. — Исковое заявление о признании права собственности находится в производстве. Основание для исполнительных действий — вот.
Пристав кивнула, изучив бумаги.
—Процедура стандартная. Предупреждаем, предоставляем время на сбор вещей первой необходимости. В случае сопротивления или отказа — применяем меры. Вы будете присутствовать?
—Да, — сказала я. Мой голос не дрогнул.
Мы вошли в дом. Теплый, спертый воздух встретил нас запахом немытой посуды и старого табака. В гостиной, той самой, где неделю назад я получила «подарок», царил еще больший хаос, чем после праздника. Видимо, последние дни здесь проходили в лихорадочных сборах и ссорах. На полу стояли коробки, кое-как сбитые из старых газет и скотча. Дети, Артем и Полина, испуганно жались к Ирине, увидев uniform приставов.
Андрей стоял посреди комнаты, бледный, с трясущимися руками. Он курил, хотя в доме было запрещено курить — мое правило, которое он всегда игнорировал. Рядом, на диване, сидела Галина Петровна, вся вытянувшись, с видом королевы, попавшей в плен к варварам. Ее лицо было каменным, но в глазах горел настоящий ужас.
— Что это? Кто вы такие? — попыталась вскричать Ирина, но ее голос сорвался на фальцет.
—Судебные приставы. Исполнительный документ, — мужчина-пристав протянул Андрею бумагу. — На основании определения суда вы и все проживающие здесь лица обязаны освободить данное жилое помещение. Вам предоставляется два часа на сбор личных вещей, предметов одежды и предметов первой необходимости.
— Это моя квартира! Мой дом! — Андрей швырнул окурок в недопитый стакан, который стоял на журнальном столике. — Это беззаконие! Я подам апелляцию!
—Подавайте. Пока решение суда не отменено, оно подлежит исполнению, — невозмутимо ответил пристав. — Процедуру затягивать не советую. Начали отсчет времени: с 9:10 до 11:10.
Наступила тишина, которую нарушал только тикающий ход часов на камине.
—Вы… вы не имеете права! — Галина Петровна поднялась, опираясь на трость. Ее голос дрожал от бессильной ярости. — Куда мы пойдем? У меня давление! Я старая женщина! Это наш дом!
—Ваш дом был там, откуда вы все приехали пять лет назад и куда вы ездили все эти годы только на выходные, — сказала я, делая шаг вперед. Я смотрела прямо на нее. — Вы так любили критиковать мой порядок, мою готовку, мое происхождение. Вы считали это место своим феодальным владением. Теперь у вас будет много времени, чтобы вспомнить, как выглядит ваша настоящая квартира в том панельном доме. И научиться готовить себе овсянку на воде. Без соли. Сами.
Она ахнула, словно от удара, и повалилась обратно на диван, хватая себя за сердце. Ирина бросилась к ней:
—Мама! Мамочка! Ты видишь, что она делает?! Она убивает мать!
—Не драматизируйте, — холодно сказала пристав-женщина. — Медицинская помощь будет вызвана при необходимости. Собирайте вещи.
Андрей уставился на меня. В его взгляде была ненависть, замешанная на полном непонимании. Он не мог принять, что его Настя, тихая, уступчивая Настя, стоит здесь и наблюдает за крахом его мира.
—Довольна? — прошипел он. — Достигла своего? Разрушила семью?
—Ты разрушил ее семь лет назад, Андрей, — тихо ответила я. — Когда впервые решил, что я не партнер, а приложение к твоему успеху. А этот дом… он никогда не был домом. Он был трофеем. И тюрьмой для меня. Я просто беру свою свободу назад.
Он отвернулся, сжав кулаки. Но делать было нечего. Под неусыпным взглядом приставов началась жалкая, унизительная суета. Ирина и ее муж Костя, хмурый и молчаливый, начали затаскивать коробки с детскими вещами в прихожую. Андрей грубо сгребал с полок в кабинете свои папки с документами, бросал ноутбук в сумку. Галина Петровна сидела, как истукан, и лишь изредка всхлипывала, глядя на меня взглядом, полным яда.
Через два часа, минута в минуту, у подъезда стояли наскоро погруженные в такси и в машину Кости их пожитки. Дети плакали. Ирина, с красными от слез глазами, пыталась успокоить их и одновременно кричала Андрею, чтобы он «что-то сделал». Но делать было нечего. Закон был на моей стороне.
Андрей вышел последним. Он нес тяжелую коробку. На пороге он обернулся и посмотрел на меня. Я стояла в дверях, опершись на косяк, в своем простом свитере и джинсах. Та самая «неидеальная» жена.
—На тебя, — сказал он хрипло. — На тебя все и ляжет. Ипотека, счета… Ты одна не потянешь. Ты вернешься с повинной. И тогда мы посмотрим.
Я не стала ничего отвечать.Вместо этого я наклонилась, подняла с приступки ту самую шелковую коробку, которую он вручил мне в новогоднюю ночь. Она была легкой, почти невесомой. Я открыла крышку, вынула злополучный сертификат и протянула его ему.
—Возьмите. Вам пригодится больше. Научитесь хотя бы яичницу жать. И счетчики снимать вовремя. Вам теперь за все платить самим.
Он швырнул коробку на снег, сертификат улетел в сторону. Он развернулся и, не оглядываясь, пошел к машине, где его ждала плачущая мать и сестра с вечно недовольным мужем.
Приставы поставили на дверях квартиры свои печати, составили акт о исполнении и уехали. Катя обняла меня за плечи.
—Всё. Первый этап завершен. Они вышли. Дом твой. Теперь главное — не пустить их обратно в твою жизнь.
Я кивнула,глядя, как последняя машина с моим бывшим мужем и его семьей скрывается за поворотом.
Я вошла в дом одна. Заперла дверь на все замки, которые он всегда считал ненужной перестраховкой. Тишина, наступившая внутри, была оглушительной. Но это была не та тишина одиночества, которая была раньше. Это была тишина освобождения. Тишина моей территории.
Я прошла по опустевшим комнатам, по следам их спешного бегства. На полу в гостиной валялась сломанная детская игрушка. Я подняла ее и выбросила в мусорный пакет. Это был первый шаг к тому, чтобы сделать этот дом своим. По-настоящему своим.