Карета, украшенная искусной резьбой и золотой инкрустацией, плавно остановилась у массивных, величественных главных ворот дворца Топкапы. Тяжелые створки, повидавшие века истории, медленно распахнулись, пропуская внутрь долгожданную гостью. Из роскошного экипажа вышла она – любимая дочь Султана Сулеймана, Михримах.
Луноликая Госпожа, чья красота была столь же завораживающей, как и свет полной луны, медленно ступала по вымощенной камнями дорожке, ведущей в сердце отчего дома. Ее шелковое платье, цвета ночного неба, струилось вокруг нее, словно сотканное из звездной пыли. В глазах ее, глубоких и задумчивых, отражалось не только величие ее происхождения, но и легкая тень печали.
Жена Великого Визиря знала, что ее мать, Хюррем, отправилась в санджак к своему сыну, Мустафе. Это было долгое путешествие, и дворец, без ее живого присутствия, без ее смеха и мудрых советов, казался теперь опустевшим. Султан, ее отец, которого она безмерно любила и уважала, остался один. И именно эта мысль, эта забота о его одиночестве, побудила ее приехать.
По мере того, как она приближалась к дворцу, ее шаги становились чуть более решительными. Она знала, что ее появление принесет отцу утешение, что ее присутствие напомнит ему о тепле семейного очага, даже когда его главная хранительница находится далеко. Она несла с собой не только свою любовь и преданность, но и ту особую ауру спокойствия и мудрости, которую она унаследовала от своей матери.
Михримах подняла голову, ее взгляд устремился к высоким минаретам Топкапы, к окнам, за которыми, она знала, ее ждет отец. Она была готова. Готова быть его опорой, его утешением, его лунным светом в эти дни разлуки. И с этой мыслью, с этим тихим, но сильным намерением, она продолжила свой путь в отчий дом, в сердце империи, где ее ждал ее одинокий, но любимый отец.
— Доложите Повелителю о моем визите – приказала Госпожа Солнца и Луны, подойдя к покоям Султана
Стражник поклонился и скрылся за массивной дверью султанской опочивальни. Халиф сидел за столом и делал очередное украшение. Подарок для его матери, Валиде Хафсы Султан. Тонкая работа требовала сосредоточенности, но мысли Повелителя постоянно возвращались к Хюррем. Её отъезд оставил ощутимую пустоту в его сердце, и даже государственные дела, обычно поглощавшие его целиком, не могли заполнить эту брешь.
Внезапное появление стражника прервало его размышления. Услышав о прибытии Михримах, Султан Сулейман ощутил тепло, разливающееся по его душе. Он знал, что дочь, как и Хюррем, обладает удивительной способностью чувствовать его настроение и приходить на помощь в самые трудные моменты.
— Пусти! – приказал он, отложив заготовку будущей броши в сторону
Стражник поклонился и вышел из покоев. Михримах Султан с гордо поднятой головой вошла в апартаменты отца. Девушка подошла к Султану и поцеловала его руку в знак уважения
— Михримах, душа моя – произнес мужчина, заключив любимую дочку в объятия — Что привело тебя дорогая? Ты в порядке Иншаллах? Рустем не обижает тебя?
— У меня все хорошо, отец. Мы с Рустемом живем душа в душу. Он любит меня, а я люблю его. Надеюсь, что скоро в нашем доме будет слышен детский смех – ответила Госпожа — Я узнала, что матушка уехала, и решила приехать к Вам, ведь знаю как Вы тоскуете по маме
Султан Сулейман прижал дочь к себе крепче, словно боясь отпустить. В ее объятиях он почувствовал ту же теплоту и заботу, которыми всегда окружала его Хюррем.
— Ты, как всегда, читаешь мои мысли, Михримах, – промолвил Султан, отстранившись от дочери и взглянув ей в глаза — Без Хюррем дворец словно осиротел. Даже величественные залы кажутся пустыми и холодными. Государственные дела отходят на второй план, когда сердце тоскует.
Михримах нежно взяла руку отца в свою
— Я буду здесь, отец. Пока матушка не вернется, я постараюсь заполнить эту пустоту. Я буду рядом, чтобы разделить вашу печаль и поддержать вас в государственных делах. Я буду вашей луной в ночи, вашим утешением и опорой.
Султан Сулейман улыбнулся, глядя на дочь с гордостью и благодарностью.
— Ты - мое солнце, Михримах. Ты унаследовала от Хюррем не только красоту, но и ее ум, мудрость и умение любить. Твое присутствие здесь - величайший подарок для меня.
В этот момент, когда отец и дочь стояли рядом, объединенные любовью и взаимной заботой, в сердце дворца Топкапы вновь зажглась искра надежды. И хотя разлука с Хюррем по-прежнему тяготила душу Султана, он знал, что не одинок, что рядом с ним его любимая дочь, готовая разделить с ним все тяготы и радости жизни.
*Маниса*
Сырость пропитала одежду, липким холодом обнимая тело. Вонь плесени и гнили забивала дыхание, напоминая о смерти, притаившейся в этих стенах. Зейнеп Хатун сидела углу, обхватив ноги руками. Слезы, казалось, уже иссякли, оставив лишь саднение и жгучую пустоту в глазах. Она не знала, сколько времени провела здесь, в этой забытой богом и людьми темнице. Дни сливались в однообразный кошмар, где каждый шорох, каждая капля, падающая с прогнившего потолка, отзывались болезненным эхом в воспаленном сознании.
Ей мерещились тени, скользящие по стенам, шепот, доносящийся из-за двери. Воспоминания, словно старые, потрепанные гобелены, разворачивались в ее памяти, один печальнее другого. Зейнеп помнила вкус свободы, помнила солнечные лучи, играющие в ее волосах, смех и песни, наполняющие ее жизнь. Теперь все это казалось далеким сном, призрачным воспоминанием, которое с каждым днем тускнело все больше и больше.
Единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину, было мерное капание воды, просачивающейся сквозь каменную кладку. Каждая капля, падающая на пол, отсчитывала секунды, минуты, часы… Вечность. Сколько времени она провела здесь? Дни? Недели? Месяцы? Она потеряла счет времени, потеряла надежду, потеряла себя.
Неожиданно до слуха Зейнеп донеслись приглушенные шаги. Сердце ее забилось чаще, робкая надежда вспыхнула в груди, словно искра в темноте. Кто это? Стражник? Или… кто-то другой? Шаги приближались, и Зейнеп затаила дыхание, боясь поверить в чудо.
Дверь в камеру открылась, и в проеме показался высокий силуэт. Ташлыджалы вошел, и тусклый свет факела дрогнул, выхватив из полумрака его фигуру. Зейнеп инстинктивно сжалась, но тут же замерла, вглядываясь в лицо вошедшего.
— Зейнеп Хатун – начал воин — Ты же понимаешь, что тебе не выйти отсюда живой?
Зейнеп сглотнула, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. В груди вспыхнула искра упрямого сопротивления — не страха, а горькой решимости. Она подняла голову, встретив его взгляд.
— Если ты пришёл лишь для того, чтобы напомнить мне об этом, – прошептала она, и голос, несмотря на слабость, звучал твёрдо, — То можешь уходить. Я и без тебя знаю, что эта камера станет моей могилой.
Ташлыджалы сделал шаг вперёд, и свет факела дрогнул, выхватив из тьмы резкие черты его лица. Он молчал, но в этом молчании читалось нечто большее, чем холодная уверенность в неизбежном.
— Кто ты такая, чтобы покушаться на жизнь любимой женщины нашего Шехзаде?! – прогремел его голос, отражаясь от сырых стен.
Зейнеп рассмеялась — коротко, резко, словно лязг металла.
— Я? Я — та, кто наконец осмелился сделать то, о чём шептали все, но боялись произнести вслух! Айше Кадын… Эта льстивая тень при дворе Мустафы! Она притворяется кроткой, а сама оплетает его своими сетями, высасывает силу, отвлекает от истинного пути!
Её голос набирал силу, превращаясь из шёпота в яростный монолог:
— Она называет себя его опорой, а на деле лишь ослабляет его дух! Каждый её взгляд, каждая улыбка - расчёт. Каждое слово - яд, подслащённый медовыми речами. Она не любит его - она любит власть, которую получает через него!
Ташлыджалы нахмурился, пытаясь уловить в её словах зерно истины, но Зейнеп не дала ему времени на размышления.
— Ты думаешь, я действовала по прихоти? Нет! Я видела, как она постепенно забирает его душу, как превращает гордого Шехзаде в послушную игрушку! Я знала, что если не остановить её сейчас, завтра будет поздно. Мустафа потеряет себя, а империя - будущего правителя!
Она рванулась вперёд, насколько позволяли оковы, и её глаза горели нестерпимым огнём:
— Да, я ненавижу её! Ненавижу за её лицемерие, за её тихую власть, за то, что она притворяется ангелом, а на деле - хитрая змея, обвившая сердце нашего господина! И если моя смерть станет платой за попытку освободить Мустафу от её чар - я приму её с гордостью!
Тишина, повисшая после её слов, была гуще прежнего. Даже капающая вода словно замерла, боясь нарушить этот миг. Ташлыджалы медленно выдохнул. В его взгляде читалось нечто большее, чем просто осуждение. Он видел не преступницу - он видел женщину, убеждённую в своей правоте, готовую умереть за веру в справедливость.
— Ты говоришь так, будто знаешь истину, – произнёс он наконец, понизив голос. — Но кто дал тебе право вершить суд?
Зейнеп выпрямилась, несмотря на тяжесть оков. В её глазах вспыхнул холодный огонь - не отчаяния, а ясного, беспощадного решения. Она знала: настал момент назвать имя. То самое имя, что годами таилось за шёпотом, интригами и скрытыми приказами.
— Ты спрашиваешь, кто дал мне право? – её голос звучал ровно, почти бесстрастно — Право мне дала та, кто носит титул Хасеки Шехзаде Мустафы. Нуриджихан Хатун.
Ташлыджалы замер. Даже факел в его руке дрогнул, отбросив на стены рваные тени.
— Нуриджихан?.. – прошептал он, словно не веря своим ушам. — Ты обвиняешь её в заговоре против Айше Кадын?
— Не обвиняю. Утверждаю, – отрезала Зейнеп — Она видела угрозу в Айше. Видела, как та завоёвывает сердце Мустафы, как её влияние растёт. Нуриджихан не могла допустить, чтобы другая женщина стала ближе к Шехзаде, чем она.
Её губы искривились в горькой усмешке.
— Она пришла ко мне тайно. Обещала защиту, золото, свободу - если я избавлю её от соперницы. Говорила, что это «необходимая жертва» ради будущего Мустафы. Но я‑то знала правду: это была жертва ради её собственной власти.
Ташлыджалы сжал рукоять меча, пытаясь осмыслить услышанное.
— Почему ты согласилась? – спросил он глухо — Ты ведь знала, чем это закончится.
Зейнеп опустила взгляд, но лишь на мгновение. Когда она вновь подняла глаза, в них не было ни раскаяния, ни страха.
— Да потому что я точно так же как и Госпожа ненавижу вашу эту Айше! Она ведьма!
Ташлыджалы вышел из сырой темницы, и тяжёлый воздух дворца словно сдавил его грудь. Он остановился у каменной стены, прислонившись к холодному камню, пытаясь упорядочить вихрь мыслей.
«Если Зейнеп говорит правду… Нет, даже не так: если в её словах есть хоть крупица правды, это меняет всё» – размышлял он.
Он вспомнил Нуриджихан - её сдержанные улыбки, почтительные поклоны, тихие беседы с Мустафой. Всегда на шаг позади, всегда в тени, но неизменно присутствующая. «Неужели за этой покорностью скрывалась столь холодная расчётливость?»
Ташлыджалы закрыл глаза, воскрешая в памяти мельчайшие детали: как Нуриджихан избегала прямых взглядов на Айше, как её пальцы сжимались в кулаки, когда та говорила с Мустафой, как она слишком старательно подчёркивала свою преданность. «Это не просто ревность. Это стратегия».
Он резко выпрямился. Время сомнений истекло.
— Нужно действовать, – прошептал он, направляясь к выходу из подземелий.
В это время в Манисе, в покоях Мустафы, царила напряжённая тишина. Шехзаде сидел у окна, рассеянно перебирая страницы старинного трактата, но мысли его были далеко.
— Господин, – тихо окликнула его служанка, входя с подносом — Чай, как вы любите.
Мустафа едва кивнул, даже не взглянув на неё. Девушка поставила поднос и тихо отступила, но перед выходом задержалась.
— Простите, Шехзаде, – осмелилась она — Я слышала… кое‑что. О Зейнеп Хатун.
Мустафа резко поднял голову:
— Говори.
Служанка опустила глаза, голос её дрогнул:
— Говорят, что она обвиняет в покушение на Айше Кадын Нуриджихан Хатун.
Лицо Мустафы окаменело.
— Нуриджихан? – переспросил он тихо, почти шёпотом
Служанка молчала, не решаясь возразить. Мустафа встал, подошёл к окну, глядя на раскинувшийся перед ним город. В его глазах читалась борьба — между доверием, которое он годами питал к Нуриджихан, и тенью сомнения, которую невольно посеяли слова служанки.
— Приведи ко мне Ташлыджалы, – приказал он, не оборачиваясь — Немедленно.
Служанка поклонилась и поспешно вышла. Мустафа сжал кулаки. «Если это правда… Если Нуриджихан действительно предала меня…»
Он закрыл глаза, вспоминая её улыбку, её преданность, её тихие слова поддержки. Но в памяти всплывали и другие моменты — мимолетные взгляды, сдержанные паузы, едва уловимые колебания. «Неужели я был слеп?»
Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Ташлыджалы. Его лицо было серьёзным, взгляд — твёрдым.
— Вы хотели меня видеть, Шехзаде? – спросил он, склоняясь в поклоне.
Мустафа медленно повернулся к нему:
— Я слышал, что ты встречался с Зейнеп. Что она сказала?
Ташлыджалы сделал шаг вперёд, глядя прямо в глаза Мустафы.
— Она обвиняет Нуриджихан в заговоре против Айше. Говорит, что та подстрекала её к покушению, обещая награду и защиту.
Мустафа замер, словно эти слова ударили его в грудь.
— И ты веришь ей? – спросил он глухо.
Ташлыджалы выдержал паузу, взвешивая каждое слово.
— Я не могу утверждать наверняка. Но её слова… они не лишены смысла. Я видел, как Нуриджихан ведёт себя с Айше. Её неприязнь очевидна.
Мустафа отвернулся, сжимая кулаки.
— Если это правда, – произнёс он наконец, — То это не просто предательство. Это удар в самое сердце.
Ташлыджалы кивнул
— Шехзаде, что Вы будете делать? - спросил он
Мустафа сцепил руки за спиной и сказал:
— Это будет решать Айше. Она должна решить, какой будет судьба Нуриджихан. Если она захочет простить её - я прощу. Если она потребует наказания - я не стану вмешиваться.
Ташлыджалы склонил голову в знак согласия. Он понимал, что для Мустафы это решение дается нелегко. Он видел, как шехзаде разрывается между долгом, справедливостью и чувствами к Нуриджихан. Но решение принято, и Ташлыджалы готов был его исполнить.
Спустя несколько часов Айше Кадын стояла перед Мустафой в его покоях. В её глазах читалось недоумение и легкий страх. Она чувствовала, что произошло что-то важное, что-то, что изменит их жизнь.
Мустафа рассказал ей все. Об обвинениях в адрес Нуриджихан. Он поведал ей о своих сомнениях, о своей боли, о своем решении. Айше слушала молча, не перебивая ни словом. Когда он закончил, в комнате повисла тишина — тревожная и полная напряжения.
Девушка смотрела прямо в глаза Мустафе не отводя взгляда, в её лице не было ни гнева, ни злости, лишь какая-то тихая усталость. Она должна была принять решение, которое определит судьбу не только Нуриджихан, но и их общую жизнь. И она его приняла:
— Нуриджихан должна понести наказание, но не смерть. Ты должен развестись с ней, чтобы она НАВСЕГДА исчезла из нашей жизни. Ради меня. Ради блага нашей дочери. Ради нашей любви. Этого будет достаточно, чтобы я успокоилась
Продолжение следует...