Глава 17. В тайниках корвета
Сергей обнаружил на судне колоссальную библиотеку из книг, захваченных пиратами на разграбленных кораблях. Возможно, разбойники использовали их страницы как туалетную бумагу? Но не исключено, что в команде имелись образованные люди.
Строганов окунулся с головой в перелистывание и изучение ветхих манускриптов, древних фолиантов, раритетных печатных и редких рукописных изданий из многих стран, позабыв даже про любовь. Это были преимущественно английские и французские книги, но попадались испанские, немецкие, португальские, голландские, а в этих языках он был не силён. Каждый том весил несколько килограммов.
Книги были не только в толстых кожаных переплётах, с медными или из других металлов застёжками на обложках – имелось несколько свитков, испещрённых китайскими иероглифами, а возможно, японскими или корейскими. Эти редкие книги полковник аккуратно перекладывал с места на место, отряхивал от пыли и паутины.
Честно говоря, Строганов выдавал желаемое за действительное, что понимал содержимое: он свободно говорил по-английски, писал и читал тоже неплохо, но то был английский, как устный, так и письменный, начала третьего тысячелетия. А французский он знал ещё слабее, чем английский. Эти книги из пиратского собрания относились к XVIII или даже к XVI векам и некоторые буквы из фолиантов были ему совсем незнакомы, что уж говорить о содержании этих томов. Как можно понять смысл этих философских трактатов? Для этого нужна научная подготовка и определённый уровень образования! Строганов впервые пожалел, что не филолог...
Чем дольше полковник изучал тома, принадлежащих перу неизвестных ему авторов, повторяя с упоением их фамилии, тем больше радовался, что имеет возможность прикоснуться к истории человеческой мысли. Дальше оглавления он почти не забирался и, читая по слогам, быстро терял смысл ранее освоенного текста. Много книг было на латыни и древнегреческом, об этом он сразу догадался, осматривая и ощупывая старинные пергаменты. Не исключено, что среди фолиантов присутствовали утерянные для современной науки труды Плиния, Плутарха, Клавдия Птолемея и многих других историков и мыслителей. Как знать…
В одном сундуке оказались исключительно издания Библии, старинные и совсем новые, а также другие религиозные книги – пересчитал – набралось девяносто семь штук. Начал вести реестр: записал столбиком названия чуть более сотни исторических и приключенческих романов, туда же включил несколько философских и медицинских трактатов, свод испанских законов, манифесты французского короля и описание жизни шотландских монархов. О содержании многих книг наш полковник лишь догадывался по иллюстрациям и вшитым в переплёты гравюрам.
Интересно, сколько же кораблей пустили на дно пираты? Откуда у них взялось такое богатое собрание литературы? Неужели они ограбили какую-то королевскую библиотеку? Не купили же эти тома на книжных развалах. А зачем хранили? Значит, неспроста, кто-то знал цену этим редким фолиантам! Чтобы собрать подобную библиотеку, нужен был настоящий интеллектуал.
Рукописи Строганов даже и не пытался разобрать. «Доставлю на твёрдую землю, спрячу в надёжном месте. Пройдут столетия, и учёные их найдут и расшифруют. О боже! Чего тут только нет!» – восхищался он, взяв в руки одну из Библий. На ней виднелась надпись с фамилией издателя – Гутенберг. Он воскликнул:
– Не может быть... Библия издана и напечатана самим Гутенбергом! Да в наше время ей цены нет! Одна эта Библия ценнее всего золота и жемчуга в наших сундуках...
Сергей понимал, что прикасается к вечности, к так называемым нетленным духовным ценностям. Тем мучительнее для него было чувство собственного бессилия – ведь он не мог толком прочесть ни один из «источников знаний», тем более доставить их домой. Расспросы атамана о происхождении библиотеки ничего не дали – Кузьма и понятия не имел о наличии этой культурной сокровищницы в одном из закутков трюма, хотя обитал на этом корвете уже не один месяц.
Ипполит, владевший французским и английским, как большинство русских дворян, однако, тоже не мог по достоинству оценить уникальные книги. Он слишком долго жил в глуши, к тому же в его время большая часть этих сочинений была отнюдь не раритетами. Только книги на латыни привлекли его внимание, да и то ненадолго. Он лишь хмыкнул озадаченно:
– Надо же, Корнелий Тацит! Откуда он у этих бродяг?
– Думаю, это трофеи из разорённых прибрежных поместий и дворцов, а кроме того, что-то прихвачено с потопленных торговых шхун, – высказал предположение Сергей и помрачнел: – Судя по количеству Библий, из этих ушедших ко дну кораблей можно составить не одну эскадру.
– Верно, много лет эта пиратская посудина бороздила океаны и моря, – ухмыльнулся ротмистр.
– Но кто из пиратов мог заинтересоваться книгами? – продолжал недоумевать Строганов.
– Явно был в экипаже грамотей и читал от скуки. Запомните, граф, не все пираты безмозглые грабители. Вот я, хотя и дворянин, тоже мог стать профессиональным корсаром, однако не поддался соблазну – сбежал. На этих вольных кораблях плавают не только бандиты, насильники и убийцы, попадаются образованные люди, которым требуется пища для ума и впечатления. Случается! Возможно, это был капитан или его помощник, или лекарь, или штурман. Да какая вам разница? Я вижу, некоторым книгам почти двести лет, а рукописям и того больше, но меня избавьте от переводов этих текстов – скучное это занятие.
Больше приставать к ротмистру с подобными разговорами Серж не стал. Конечно, жалко, что Степанов не проявил интереса к чтению, но что поделаешь... Оставалось только жалеть об упущенной уникальной возможности пополнить багаж знаний из глубины веков. Что можно было сказать и о рисунках, исполненных выдающимися художниками.
Однажды они с Ипполитом заговорили о живописи, о художниках, и Серж внезапно задумался, глядя на картины, бессистемно развешанные на стенах каюты капитана. Занятно, кают-компания, каюты помощников капитана и лекаря тоже были увешаны картинами. Трудно было объяснить причину, по которой до сей поры полковник не полюбопытствовал, чьих кистей эти творения. Скорее всего, виной тут была банальная уверенность в том, что это обычные поделки подмастерья, не имеющие никакой цены. Строганов не допускал даже мысли, что это могут быть шедевры, к тому же бесконечная суета и текучка постоянно сбивали его с мысли и отвлекали от искусства.
Сергей признал, что до того отупел и врос в мир восемнадцатого века, и именно поэтому не придал значения ни картинам, ни скульптурам, ни изделиям из бронзы – мешало и обывательское представление: ценные произведения хранятся только в музеях.
Но после знакомства с шедеврами библиотеки, стал на все смотреть другими глазами и теперь удовольствием разглядывал великолепные работы живописцев, и в голову вдруг пришла мысль: а откуда в эти давние годы возьмутся репродукции? Кто будет заниматься копированием? Подделки – для кого и для чего? Это не тема для бизнеса XVIII века – картины ещё так не ценятся, как в эпоху глобального общества.
Интуиция и эстет, сидевший в нем, хотя и очень глубоко, подсказывали ему, что это не простая мазня копиистов и ремесленников, наверняка подлинные работы мастеров разных европейских художественных школ. Только каких? Картины эти, как магнит, постоянно притягивали его к себе, но день проходил за днём, а он так и не продвинулся в их изучении: его отвлекало то одно дело, то другое, он никак не мог приступить к своим искусствоведческим изысканиям. Но однажды все же выбрал время и принялся внимательно изучать картины.
И тут корабль сильно качнуло на волне, большая, тяжёлая рама с грохотом упала, холст с изображением горного пейзажа порвался, а великолепная позолоченная рама треснула. Строганов взял холст в руки и внимательно принялся изучать неразборчивую подпись мастера, но ничего не смог разобрать.
Вооружился линзой от подзорной трубы, зажёг свечу, взобравшись на стул, начал внимательно всматриваться в другие подписи авторов на полотнах. И вскоре чуть не упал со стула, шокированный открытием. Подпись читалась как Рубенс! На второй – Рембрандт! Далее – Ватто, Веласкес...
Да ладно!
Дрожащими руками Сергей вытер взмокший лоб, поставил свечу в подсвечник, наполнил бокал ядрёным можжевеловым джином и выпил для успокоения нервов:
«Не может этого быть, потому что не может быть никогда! Такие ценные картины, и висят без защитных стёкол, без сигнализации, без системы пожаротушения. А еще пиратский корабль систематически обстреливался противником. Они могли случайно повредить бесценные шедевры мировой живописи. Пока не повредили, но могут это сделать в любой момент. Как обезопасить и спасти их от гибели?»
Строганов вновь забрался на стул и проверил, не подвели ли его глаза.
«Нет, действительно, Рубенс и далее по списку, кроме уже опознанных, ещё шесть величайших мастеров: Ван Дейк, Эль Греко и… две подписи неразборчивы. Возможно, тоже великие мастера, просто ему не хватает эрудиции, чтобы понять, о ком идёт речь, а может, они и не великие... Художников на свете множество, признание получили сотни, великими стали единицы. Большинство из них вообще умерли в нищете, канули в лету, остались в безвестности, как и не было их на земле. Но несколько полотен находящихся здесь, точно, шедевры!»
В памяти всплывало, что-то неуловимо знакомое ещё с курсантских времён, когда он часто посещал с экскурсиями музеи и картинные галереи, а готовя реферат по истории искусства, перелопатил десятки альбомов и каталогов.
Теперь Сергей был готов поклясться, что полотно с обнажённой феминой, развалившейся на просторном ложе, действительно кисти Рубенса. Неужели холст, что он сейчас держит в руках, и есть творение великого художника?
– Похоже на Рубенса? – произнёс Сергей вслух, как бы сам с собой консультируясь. – Почему бы и нет?
– А кто это? – задал наивный вопрос внезапно появившийся в дверях Худойконь, услышавший рассуждения полковника вслух. – Что за Рубельнс?
– Художник, – ответил Строганов и поправил казака: – Фамилия у него такая, не русская – Рубенс. Голландец.
– Занятно намалевал иностранец… Но вот этого мужика на коне неудачно изобразили. Посмотри, как он держится в седле? И ноги в стременах согнуты чёрт-те как…
– Диего Веласкес, – покачал с сомнением головой Строганов, думая о своём. – Позапрошлый век.
– Хороший под дворянином конь, а мужичонка больно тщедушный. За такого коня дюжину холопов могут отдать. Но всадник только портит пейзаж. А зачем вот эта картина тут висит? – Кузьма ткнул грязным пальцем в портрет, на котором была изображена в пене кружев аристократка средних лет, и едва не продрал холст.
– Эй, аккуратнее, варвар! – возмутился Сергей и с трудом разобрал надпись. – Кажется, Гойя. 1780 год, судя по надписи.
– А-а, – разочарованно протянул атаман. – Современная мазня – кому она нужна. Дрянная работа. То ли дело твой Рубель, чувствуется работа толкового мастера прошлых веков. Баба настоящая красавица – в ней живого веса на центнер! Такой рожать да рожать гарных казачков. Красивая вещица! Граф, будь добр, повесь её в мою каюту.
– Эх, ты! Живой вес... Рожать казачков... Ну, ты сказал... Х@рен тебе, а не Рубенс! Живой вес ему подавай, выбрал полотно, как окорок в мясной лавке. Это же высокое искусство!
– А что, я бы с такой бабой в баньке побаловался! Главное дело – полок ширше, печку пожарче и кваску поболе. Я бы её так попарил – живой бы не ушла, – воскликнул разгорячившийся атаман и поспешно вышел из кубрика.
– Так и помрёшь, старый развратник, сил не рассчитав. Такая «пышка» тебя самого загонит под лавку, – возразил ему вслед Строганов.
Наш путешественник во времени буквально извёлся от нахлынувших мыслей и о таких понятиях, как «шедевр», «раритет», «государственное достояние», «культурное наследие». Одна догадка сменяла другую, настоящий детектив у него получался.
«Неужели корсары ограбили и пустили ко дну корабль губернатора Вест-Индии? – размышлял Сергей, разглядывая эту плавучую галерею. – Видимо, приблизительно так».
– Восхитительно и невероятно! – произнёс он вслух, продолжая в глубине души сомневаться в подлинности шедевров и до конца не веря своему счастью.
В этот момент в кают-компанию вошёл Ипполит Степанов – чайку попить.
– Граф, думаете украсить картинками свой дворец в Петербурге? – спросил ротмистр. – Пустячное дело, как знаток – не советую.
– Это почему же?
– Рамы у них дешёвые, а на некоторых картинах их и вовсе нет. А золочёная рама больших денег стоит. Разоритесь на этих рамах, ваше сиятельство! У меня в поместье жил художник Лукиано, а по-простому, по-нашему – Лука. Вечно в краске с головы до ног перепачкается, крестьянку молодую разденет, на постамент её поставит и крупным планом на холсте оформит. Да еще бесплатно пошалит и девку измажет, после того, как… Пять баб на сносях ходили от него, и, пока он к соседу, гвардейскому поручику, не перебрался. Я уж было думал, итальяшка мне всех дворовых девок перепортит. Напоследок на конюшне его выпорол, а девки ему лохмы подрали и холку намылили так, что…
– Лукиано? Не слышал о таком, – задумчиво произнёс Серж. – И работ его не видел.
– Конечно, не видел, откуда вам, сударь, их видеть, те картины при пожаре сгорели, а у поручика Глинского он ничего нарисовать не успел – медведем затравили. Латинянин девкам дурную болезнь занёс и поручика через девиц дворовых заразил. Глинский нрава был крутого и художника в клетку к голодному мишке подсадил, познакомиться. Был живописец – и нет живого писца. Пришел ему писец, – скаламбурил ротмистр.
– Варвары! Крепостники! – возмутился Сергей. – Дикари! Мракобесы!
– Окстись, граф! Это мы то крепостники? – обиделся Ипполит. – Да наши шутки – милые шалости против забав вашего дядюшки – тот мог провинившегося собственноручно на дыбу вздёрнуть, жулику руку топориком рубануть. А ледяные статуи? Это ведь его придумка. На мороз голышом – и ну водичкой поливать, до создания живой скульптуры. Я изваяний из живых людей не делал…
– Ну и дядюшка, зверь окаянный! – воскликнул изумленный Серега, на минуту почти поверив в родство с крепостником. – Ну, спасибочки, удружил родством и наследственностью! Неужели во мне присутствуют его гены…
– Гена? Нет, Ген среди Строгановых я не знал. Про Василия слышал, про Петра. Однажды толковал с Федором, тогда ещё совсем мальцом. Теперь плаваю по морю-океану, с Сергеем вот бог свёл, а Гена не русское имя, редкое...
Сергей промолчал, не стал просвещать о генах, да и мысли его были о другом: о картинах, скульптурах и книгах. А в каюте ещё стояли китайские вазы, наверняка древние.
«Чего тут только нет, не корабль – музей! И «Алмазный фонд» вместе взятые, в плавучей деревянной упаковке, – продолжал свои размышления полковник. – Но корабль как тара для перевозки и хранения сверхценного груза очень ненадёжен. Могут пираты взять нас на абордаж и утопить? Вполне. Могут нас расстрелять из орудий военные корабли? Тоже могут. А то вдруг, не дай бог, конечно, и без посторонней помощи в шторм о скалы разобьёмся. Надо этот музей пристроить в более надёжное место».
Всю ночь Сергей ворочался без сна, и даже страстные ласки любимой не сумели отвлечь его от мыслей о шедеврах. Утром, встав к штурвалу, он продолжал размышлять, а едва сменившись с вахты, снял со стен работы опознанных им по подписям мастеров. Неизвестных трогать не стал, пусть пока повисят. К тому же если сразу оголить все стены – будет заметно для окружающих и подозрительно.
«Вывезу шедевры в Россию, нечего им по чужим морям болтаться», – решил Строганов. Подспудно промелькнуло в голове: «Вывезешь их, как же, скорее сам зачахнешь в тропиках!»
Но эту мыслишку Строганов быстро прогнал, проворно скрутил холсты и перевязал бечевкой.
– Нужен тубус, – произнёс он вслух, вспомнил о гранатомёте и хлопнул себя ладонью по лбу: – Точно, выпущу «Муху» по противнику, как только он появится, и упакую в её чехол картины.
Полковник машинально окинул взглядом океан, нет ли на горизонте подходящего вражеского корабля, который надо немедленно разнести метким выстрелом? Но ни одного паруса в зоне его видимости не нашлось, ни пиратского, ни военного, ни торгового.
«Жаль, – огорчился Серега и тут же одёрнул себя: – однако быстро ты черствеешь душой, полковник. Ради того, чтобы добыть какой-то тубус, готов пустить в расход десятки ни в чем не повинных моряков. Но не стрелять же бесцельно по морским волнам».
Отложив вопрос с упаковкой и транспортировкой картин, Сергей задумался о книгах: столько раритетных изданий пропадает и может сгнить! В Российской национальной библиотеке в Питере, насколько он помнил, имеется только один лист из Библии Гутенберга, а тут целый том, на пергаменте, в хорошем переплёте. Если бы кто пару лет назад рассказал, что он будет держать в руках такие сокровища – посчитал бы того рассказчика чокнутым.
«Пополнить экспозиции родных музеев редкими экспонатами было бы прекрасно, но как это сделать? Где это проклятое окно во времени? Хотя бы форточка какая-нибудь отыскалась или даже замочная скважина, а уж я в неё просочусь. Намекни, неизвестный друг…»
Глава 18. «Просветитель»
В те часы, когда Сергей пропадал в «запасниках», его девушка грустила, ей требовались внимание и любовь – она чахла без ласки. Наконец Солу набралась храбрости и выдвинула ультиматум – или нормальные отношения, или полная свобода. Естественно, ни о какой свободе речи быть не могло, прекрасная островитянка слишком дорога была Сержу. Пришлось отложить изучение рукописей и любование картинами до лучших времён. Однако червь сомнения по-прежнему грыз его душу: а будут ли в его жизни эти лучшие времена? Он все же не удержался от соблазна и Библию Гутенберга спрятал в свою дорожную сумку, чтобы, пусть и урывками, но полистать страницы во время вахты.
Пока новая страсть поглощала Сергея с головой, весь остальной экипаж жил прежними, будничными проблемами.
«Да мало ли чем тешится барин, известное дело, господа из высшего света вечно дурью маются: то театром при дворе обзаведутся, то певчим хором, то покровительствуют целой толпе поэтов, художников и музыкантов. Благо, что граф не заставляет попутчиков музицировать, фиглярствовать и философствовать...» – размышлял худородный дворянин Степанов. Старик поражался тому, что и на корабле, в отрыве от цивилизации аристократическая порода берет своё и граф потянулся к искусству. Как говорится, не хлебом единым.
– Пропал парень! Сейчас затеет ревизию всего корабельного добра, – ворчал Ипполит. – Начнёт докапываться, составлять реестр, какой именно эпохе, какой династии китайских императоров принадлежат вазы, или запретит справлять в них нужду. А то вот в трюме лежит груда скрипок: ей-ей, заставит он нас на скрипочках учиться, как евреев или цыган каких. Будем целый день скрипеть, пока уши в трубочку не свернутся. Не дай боже!
Но, к счастью для экипажа, Сергею «медведь на ухо наступил», к музыке он был равнодушен. Правда, однажды он всё-таки вынул из футляров несколько музыкальных инструментов, поводил по струнам смычком, побренчал и положил инструменты обратно. Конечно, среди них могли быть бесценные экземпляры (Страдивари, Гварнери или Амати), но их не скрутишь в тубус.
«Нельзя объять необъятное, хотя пытаться нужно, но скорее всего, вернуться домой, если это вообще получится, придётся только с ручной кладью. Эх, прощайте мечты о вывозе мешков с золотом и драгоценными камнями, сундуков с книгами, футляров со скрипками! А ведь ещё в углу пылится старинный клавесин, арфа, груды фарфора и столового серебра.
Хватит, закрываем музей! Нам на счастливую и безбедную жизнь и одного тубуса, наполненного холстами, хватит...», – размечтался полковник.
Он не раз представлял, как заживёт, продав всего одну картину. Полковник давно понял, что безвозмездно дарить государству нельзя ничего, начнут выяснять и домогаться многочисленные спецслужбы страны: откуда привёз? где взял? не украл ли?
В таких мучительных размышлениях он провёл несколько дней, а затем усилием воли заставил себя отбросить мечты о нереальном до поры до времени возвращении в своё время. «Вернулся в семью» и начал навёрстывать упущенное за несколько дней. Девушка его была безмерно счастлива перемене настроения суженого и с радостью приняла его в объятья.
Но страсть к книгам у него не исчезла, лишь вошла в нормальное русло. Вскоре Серж вытащил из сундука книгу, которая должна была увлечь всех присутствующих на корабле – это был увесистый том Джонатана Свифта о морских странствиях доктора Гулливера: о лилипутах, великанах, о неведомых заморских странах, о приключениях, которые были так похожи на их собственные. После обеда Строганов усадил под навесом Стешу и прочую свободную от вахты публику и принялся за чтение.
По-английски он читал сносно, но медленно, тотчас переводил на русский, а французу и туземцам дополнительно разъяснял непонятные для них места текста. Обнаружил, что русский перевод был далёк от подлинника, и не содержал того обилия эротических сцен, которые на самом деле описал автор. В книге было множество иллюстраций такого характера, за которые несколько лет назад в России могли и срок дать. Как выяснилось, ни один из моряков, к глубочайшему и искреннему удивлению полковника, не читал занимательные истории о Сэмюэле Гулливере. Аборигенам для наглядности приходилось показывать рисунки и литографии, чтобы лучше понимали содержание книги.
Первое чтение завершилось бурным диспутом по поводу услышанного и увиденного. Ипполит заявил, что лично видел во время кругосветного плавания, и великанов, и лилипутов, и все они были темнокожие.
– Назывались они бушменами и пигмеями. Но родина и тех и других находилась не на островах, а в Африке. Писатель ошибся! – разгорячился ротмистр. – Эти лилипуты у него какие-то злые, а на самом деле пигмеи вполне добродушные, если их не обижать.
– Нет, англичанин был человек учёный, ошибиться не мог, – возразил Худойконь. – Твои пигмеи были добрыми, потому что вы вооружёнными к ним явились. А если бы судьба забросила тебя туда одного и без оружия, как доктора Гулливера, то, дорогой Ипполит, повязали бы эти пигмеи тебя и съели. Без соли и хрена.
– Впрочем, возможно, есть на свете острова, где проживают другие маленькие и большие люди, – не сдался Ипполит. – Мало ли земель неизведанных? Вот мы с тобой, Кузя, уже много лет болтаемся по морям и океанам, столько земель посетили, но сколько ещё неизведанных островов в мире существует… Только за последний месяц мы побывали на десятке атоллов, где проживают разные народы, отличные друг от друга. Взять, к примеру, нас: на корвете плавают шесть туземцев, а говорят они на разных языках, друг друга с трудом понимают. Может, где-то рядом, и верно, живут настоящие лилипуты.
– Скоро мы будем напоминать Ноев ковчег, где каждой человеческой твари по паре, – усмехнулся Худойконь и вдруг заявил: – Кормим их, кормим, а проку от них никакого.
– Как это никакого? – вступился за дикарей Сергей. – Ты с кем спишь? С Куа? То-то же. А палубу кто драит? Опять же туземные бабы. А паруса кто ставит и снимает, штопает? И мне жизнь спасла в бою с пиратами опять же аборигенка Мими.
Казак смутился, не найдя, что сказать в ответ, махнул рукой и отправился на бак, курить трубку – в выловленных из воды ящиках и коробках утопленного английского корабля оказался фунт хорошего табака, почти сухого. То-то было радости у заядлого курильщика – атаман страдал из-за отсутствия хорошего табачка. Стоя на вахте за штурвалом, он не раз яростно грыз мундштук пустой трубки.
Дошёл до того, что смешал чай, специи, табачную труху, пыль и пепел, набил этой адской смесью трубку и принялся дымить отравой, опасной для жизни не только самого курильщика, но и окружающих.
Теперь бывший пират перестал раздражаться по любому поводу, а раскурив заветную трубочку, радовался жизни, как ребёнок, и был готов вытерпеть массу новых невзгод, лишь бы не расставаться со своей люлькой. Ипполит Степанов с этой пагубной привычкой покончил ещё в период одиночества на своём острове по причине полного отсутствия табака, и Гийом пока не пристрастился к никотину, а Сергей за свою сознательную жизнь никогда не баловался сигаретами и папиросами: спорт и работа с животными спасли его от употребления табака. Для подводного плавания нужно иметь хорошие лёгкие, а дельфины и особенно морские котики, которых он дрессировал, не любят запаха табака.
Тем временем Худойконь, покуривая, сидел на бушприте, мурлыкал себе под нос старинную казацкую песню и был почти счастлив. Как вдруг атаман заметил на горизонте тёмную точку. Кузя выбил на ходу трубку об сапог и поспешил на капитанский мостик за подзорной трубой.
Пристально вглядевшись в морскую даль, он увидел идущий встречным курсом корабль. Но их корвет и неизвестное судно шли не совсем навстречу друг другу, скорее должны были разминуться, пройдя, мимо друг друга в нескольких милях, но не заметить их корвет с неизвестного парусника никак не могли.
– Полундра! – заорал Кузьма Худойконь.
Николай Прокудин. Редактировал BV.
Продолжение следует.
======================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================
Желающим приобрести:
- трилогию "Одиссея полковника Строганова" (аннотация здесь);
- трилогию "Вернуться живым"(аннотация здесь);
- Детские книги Н.Прокудина (аннотация здесь)
обращаться к автору n-s.prokudin@yandex.ru
или по Ватсап (Телеграм) +7(981)699-80-56
======================================================