ГЛАВА 15. БЕЗНАДЕЖНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА
Обратный перелёт из Берлина Илья провёл в состоянии леденящей ясности. Жёсткий диск, завёрнутый в фольгу (параноидальная мера против возможного дистанционного стирания), лежал в потайном отделении его рюкзака. В нём была потенциальная бомба. Или пустышка.
Первое, что он сделал, вернувшись в Вашингтон, — не пошёл домой. Он снял на сутки номер в дешёвом мотеле на окраине, оплатив наличными. Установил на купленный ноутбук чистую операционную систему, отключил Wi-Fi и Bluetooth. Только тогда, с замирающим сердцем, подключил диск.
Папки были заархивированы и зашифрованы. Пароль Соколов передал в последнем сообщении: дата той вечеринки. Архив открылся.
Внутри была чудовищная коллекция. Не только фотографии. Были видео, снятые на древнюю цифровую «мыльницу». Качество было плохим, свет — тусклым, но происходящее не оставляло сомнений. Илья вынул наушники после первых тридцати секунд, его тошнило. Он видел свою мать — молодую, испуганную, беспомощную. Видел смеющиеся лица. Видел Стива, который сначала пытался что-то сказать, потом отступил в тень, его лицо было искажено отвращением и страхом. Видел, как Артём Крылов, тогда ещё долговязый юнец с жестокими глазами, размахивал фотоаппаратом, командуя другими.
Были и другие файлы — сканы паспортов, какие-то финансовые документы, переписка. Крылов собирал компромат на всех, с кем имел дело. Включая отцов своих «друзей». Это был не просто архив позора. Это было досье власти.
Илья скопировал всё на несколько зашифрованных флешек. Оригинальный диск спрятал в сейфовой ячейке в банке под вымышленным именем. Теперь у него было оружие. Но как им воспользоваться?
Публикация в прессе? Рискованно. Крылов мог подать в суд за клевету, хакерство, нарушение приватности. Даже с анонимностью источников, судебные тяжбы могли затянуть историю на годы и опустошить ресурсы. А политические связи Крылова могли оказать давление на редакции.
Обратиться в ФБР? Но детектив Бёрк был на его стороне, а его начальство, судя по всему, куплено. Илья не мог доверять системе, которая уже один раз похоронила это дело.
Оставался третий путь — прямое давление. Использовать досье, чтобы заставить самих участников признаться или нейтрализовать Крылова. Но это было опасно. Очень опасно.
Пока Илья обдумывал варианты, ситуация разрешилась сама. На следующий день ему позвонил секретарь его матери. Голос девушки дрожал:
— Илья, вашу маму только что забрали. Таможня в аэропорту Даллеса. У неё в багаже нашли… кокаин. Её везут в изолятор.
Ледяная волна накрыла Илья с головой. Подстава. Классическая, грязная, но смертельно эффективная. Дипломатический иммунитет защищал от многого, но не от обвинений в наркоторговле. Это был удар Крылова. Ответ на берлинскую встречу. Он вычислил Илья и нанёс удар по самому больному — по его матери.
Илья мчался в аэропорт, проклиная себя. Он был слишком осторожен с цифровыми следами, но забыл про физическую безопасность. Крылов, должно быть, следил за Соколовым. Или за ним самим. Или просто решил нанести превентивный удар, почуяв угрозу.
В изоляторе ему удалось увидеть мать через стекло. Она была бледна, но спокойна.
— Это не моё, Илюша, — сказала она просто. — Они подбросили. Когда я проходила досмотр, чемодан на минуту остался без присмотра.
— Я знаю, мама. Это он. Я всё сделаю. Вытащу тебя.
— Нет, — её голос стал твёрдым. — Не делай ничего безрассудного. У них есть план. Они хотят спровоцировать тебя.
— У меня есть план получше, — сквозь зубы сказал Илья.
Он вышел из изолятора, сел в машину и отправил одно-единственное сообщение с одноразового телефона на номер, который он выудил из архива Крылова. Текст был краток: «У вас есть 12 часов, чтобы снять все обвинения с моей матери. Иначе завтра утром архив 2003 года в полном объёме, включая ваши финансовые схемы и связи с сенатором Россом, будет доставлен в офисы The Washington Post, The New York Times, МВД России и прокуратуры РФ. Не проверяйте мою решимость.»
Ответ пришёл через двадцать минут. Не от Крылова. С неизвестного номера: «Вы играете с огнём, мальчик. У вас нет доказательств».
Илья отправил в ответ два файла: скриншот с видео, где молодой Крылов ухмыляется в камеру, держа фотоаппарат, и сканированную страницу из его же дневника с размышлениями о том, как шантажировать отца Воронова с помощью «тех фото с Остоженки». Он сопроводил это сообщением: «Следующие файлы будут отправлены через 11 часов 30 минут».
На этот раз звонок поступил через пять минут. Незнакомый голос, низкий, без акцента:
— Мистер Осинцев. Вы привлекаете к себе ненужное внимание. Давайте обсудим условия.
— Никаких условий. Светлана Осинцева должна быть освобождена в течение часа с полным снятием обвинений и публичными извинениями таможенной службы за ошибку. После этого мы… пересмотрим сроки публикации.
— Вы понимаете, что требуете невозможного? Публичные извинения…
— Вы достаточно влиятельны, чтобы это устроить, — перебил его Илья. — Час. И начинается отсчёт.
Он положил трубку. Его трясло от адреналина. Он только что пошёл ва-банк против человека, который, не моргнув глазом, организовал убийство. Но у него не было выбора. Это была игра на выживание.
Через сорок пять минут ему позвонил адвокат посольства: Светлану освободили. Обвинения сняты «ввиду недостаточности улик и возможной ошибки при досмотре». Официального извинения не было, но это и не требовалось. Главное — она была на свободе.
Вечером они сидели на кухне её квартиры. Она молча пила чай. Он рассказал ей всё. Про архив, про встречу с Соколовым, про свой шантаж.
— Он не остановится, Илья, — тихо сказала она. — Ты ударил его по самому больному — по его иллюзии безнаказанности. Он будет пытаться уничтожить тебя. Физически.
— Я знаю. Поэтому мы ударим первыми. Но не так, как он.
План Ильи созревал в его голове уже несколько часов. Публикация в американской прессе была рискованной. Но была другая аудитория. Аудитория, которой Крылов, при всей своей наглости, боялся больше всего — российские силовые структуры. Его досье содержало не только студенческие «шалости». Там были схемы отмывания денег, связи с коррумпированными чиновниками, попытки влиять на госзакупки через подставные фирмы. Для ФСБ или Следственного комитета это был бы готовый компромат на очень неприятного, но уязвимого человека. Такого, которого можно «взять на крючок» или просто убрать с глаз долой, как помеху.
Но как доставить досье по адресу, минуя возможных «крыш» Крылова в этих же структурах? Нужен был посредник. Абсолютно чистый, незаинтересованный и обладающий доступом на самый верх.
Илья вспомнил об одном своём клиенте по старой работе — бывшем политзаключённом, а ныне уважаемом правозащитнике в России, Александре Петровиче. Человеке с безупречной репутацией, которого ненавидели одни силовики и уважали другие. Он был мостом между мирами.
Илья написал ему длинное, подробное письмо, приложив выдержки из архива — только финансовые схемы и политические связи Крылова, без личных фото и видео. Он объяснил ситуацию, не называя имён участников прошлого, но дав понять личную заинтересованность. Он просил лишь одного: чтобы досье оказалось в руках у того, кто сможет и захочет воспользоваться им по закону, а не для шантажа.
Ответ пришёл через сутки: «Материалы получены. Я знаю, кому их передать. Будьте осторожны. Вы всколыхнули болото, и из него может выползти что угодно».
Илья показал письмо матери. Она долго смотрела на экран, потом кивнула.
— Значит, война объявлена. По всем фронтам.
— Не война, — поправил он. — Справедливость. Хрупкая, рискованная, но единственная, на которую мы можем рассчитывать.
Они оба понимали, что следующий шаг будет за Крыловым. Он не мог просто так оставить вызов без ответа. Но теперь у него были проблемы не только с разгневанным сыном своей жертвы, но и с могущественными врагами на родине, которые, возможно, уже изучали его досье. Илья перестал быть охотником-одиночкой. Он стал дирижёром, запустившим несколько опасных процессов одновременно. Оставалось только ждать, чья стратегия окажется лучше: грубая сила и деньги Крылова или холодный расчёт и правда Ильи.
Тишина, которая воцарилась на следующие несколько дней, была самой гнетущей. Она была не концом, а затишьем перед бурей. И Илья знал, что когда буря начнётся, она сметёт всё на своём пути. Оставалось надеяться, что он и его мать устоят.