Иногда мне кажется, что мы свернули не туда. Мы — поколение, которое выжило в 90-е, поднялось в «сытые нулевые» и решило дать своим детям всё то, чего не было у нас.
Мы возили их в Диснейленды, покупали айфоны в первом классе и внушали: «Ты — принцесса», «Ты — особенная». И мы добились своего. Мы вырастили поколение, совершенно не приспособленное к жизни. Поколение красивых, ухоженных, но совершенно пустых людей, для которых «работать» — это слово из лексикона неудачников.
Начало. Обочина
Ноябрь в Москве — это не время года, а диагноз. Небо цвета мокрого асфальта, асфальт цвета неба, а посередине — я, ползущий в пробке по Новорижскому шоссе в сторону города.
Я люблю свою машину. В ней тихо, пахнет кожей и дорогим парфюмом. Это капсула, защищающая меня от внешнего мира, где люди толкаются в метро и едят майонез.
На обочине в свете фар мелькнуло пятно. Ядовито-розовое, неуместное, как стразы на кирзовом сапоге. Я притормозил. Рефлекс. Как говорил Довлатов: «Жалость — это такое же чувство, как насморк. Не контролируется».
Дверь распахнулась. В салон ворвался запах «Баккара Руж», мокрого меха и истерики.
— До МКАД подбросите? — спросила она.
Девушка. Лет двадцать с небольшим. Губы, которые появляются в комнате на секунду раньше хозяйки. Шуба из чего-то, что умерло в муках, но стоило дорого. И глаза — пустые и хищные, как витрина ЦУМа в период пересчёта.
— Садитесь, — кивнул я. — Согревайтесь.
Она села, стряхнула капли с айфона и тут же уткнулась в экран. Я тронулся с места.
— Высадили? — спросил я, глядя на дорогу.
Она фыркнула.
— Высадила. Его. Козла.
— Сильный ход, — оценил я. — Оставить себя на трассе под дождём, чтобы наказать мужчину. В этом есть что-то самурайское.
Середина. Конфликт
Ее звали Милана. Имя, идеально подходящее для подписи в запрещенной соцсети. Пока мы ехали, она говорила. Это был поток сознания, смешанный с ценами.
— Представляете, он мне заявляет: «Мила, мы не полетим на Мальдивы, у меня налоговая проверка, давай в Сочи». В Сочи! Я ему говорю: «Вадик, ты себя в зеркало видел? Я с таким лицом и в Сочи? Мой уровень — это два миллиона в месяц "на булавки". Не тянешь — не берись».
Я молчал. Я слушал. Передо мной сидел продукт эпохи. Дитя, выращенное мамой-продюсером в парнике «нулевых», когда нефть стоила сто баксов, а будущее казалось бесконечным праздником.
Милана повернулась ко мне, чтобы оценить слушателя. Её взгляд профессионально просканировал салон. Руль (дерево, кожа), часы на моем запястье (швейцарская классика, цена квартиры в регионе), мои ботинки.
Калькулятор в её голове щелкнул. Сальдо сошлось. Тон изменился мгновенно. Из обиженной девочки она превратилась в охотницу.
— А вы... чем занимаетесь? — голос стал ниже, с хрипотцой.
— Строю, — ответил я.
— Дома?
— Иллюзии, — усмехнулся я. — В основном, жилые комплексы.
Она улыбнулась. Улыбка была отрепетирована перед зеркалом.
— Знаете, — она поправила волосы. — Я ведь не просто так с Вадиком рассталась. Я поняла, что достойна большего. Мужчины, который понимает, что красота — это работа. Что женщина — это визитная карточка. Вот вы... вы, наверное, понимаете?
Она положила руку на подлокотник. Ближе ко мне.
Я посмотрел на неё. Красивая? Да. Технически — безупречная. Как новый айфон. Но в ней не было ни царапины, ни истории.
— Милана, — сказал я, не отрывая взгляда от дороги. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. Мой доход намного больше двух миллионов.
Её глаза загорелись, как аварийные огни.
— Но для тебя я — тупиковая ветвь эволюции.
— В смысле? — она убрала руку.
— В прямом. Ты — товар, Милана. Дорогой, брендовый товар. Ты продаёшь функцию «красивая женщина рядом». Но ты не учла инфляцию.
— Какую инфляцию?
— Рыночную. Десять лет назад вы были бы эксклюзивом. Сейчас таких, как вы, штампуют на конвейере. Одинаковые носы, одинаковые скулы, одинаковые мысли о «ресурсе» и «потоке». Вы требуете два миллиона за то, что у других есть бесплатно. За тепло. За смех. За умение молчать.
— Я вдохновляю! — взвизгнула она. — Я создаю статус!
— Статус создают деньги и власть, — устало ответил я. — А вы создаёте расходы. И головную боль. Знаете, почему я не «клюну»? Потому что я устал от пластика. Я хочу трогать живое дерево, а не ламинат. А вы — ламинат. Высшего класса, но ламинат.
Она замолчала. В машине повисла тяжёлая, как похмелье, тишина. Она поняла. Не всё, конечно. Но главное дошло: сделки не будет.
Конец. Рефлексия
Я высадил её у метро «Строгино». Она не попросила подвезти её до дома. Видимо, из гордости или стыда, или просто не хотела показывать, что живёт не в Сити.
Она вышла из машины, хлопнув дверью. Я смотрел, как она идёт к стеклянным дверям метро. На высоких каблуках, в этой нелепой шубке, с разряженным телефоном в руке. Маленькая глупая птичка, которую выгнали из гнезда, не научив летать, но научив требовать червячков премиум-класса.
Она скрылась за дверью. Я остался в машине.
Над МКАД пролетел самолёт. Он оставил за собой белый инверсионный след, который медленно растворился в серой мгле. Милана была таким же следом. Следом эпохи гламура, которая улетела, оставив нас на земле.
Я посмотрел на свои часы. Они стоили как пять лет её жизни. И вдруг почувствовал себя бесконечно старым. И бедным. Потому что она, может быть, ещё поумнеет. Жизнь её обломает, научит, переплавит. А я? Я всё понимаю, всё вижу, но продолжаю ехать в этой дорогой капсуле, один, защищённый от дождя и чувств.
— Бездушный, — прошептал я себе под нос, включая передачу. — Абсолютный, мать его, бездушный.
Я нажал на газ. Машина мягко тронулась с места, оставляя позади и Милану, и её мечты, и мою совесть. Дождь смывал всё. Кроме усталости.