Звонок раздался в тот самый момент, когда Алина, наконец, воткнула ключ в скважину новой входной двери. Она вздохнула, отступила от порога и сняла перчатку, испачканную строительной пылью. На экране смартфона весело подпрыгивало имя — «Сестра Вика».
— Алло? — голос Алины прозвучал устало. В ушах еще стоял гул от работы перфоратора — в квартире напротив вовсю шла отделка.
— Алин, привет! Ну как, освоилась в своих хоромах? — Вика говорила бодро, с такими сладкими нотками, которые всегда предвещали проблему.
— Да пока даже не заселилась. Полы сегодня только настелили, — осторожно ответила Алина, проводя пальцем по идеально гладкому ламинату. В воздухе висел едва уловимый запах краски и свежей древесины.
— О, ну это же замечательно! — обрадовалась сестра, и Алина мысленно сжалась. — Значит, у тебя там свободно и мебели нет?
— Нет, конечно. Я только планирую завозить на следующей неделе.
— Идеально! — выпалила Вика. — Мы как раз с Сашкой голову ломали, где отметить юбилей его мамы. Рестораны все дорогущие, да и не уютно. А тут такой вариант сам в руки идет!
Алина прислонилась к холодной стене. Ей не понравилось, куда катится этот разговор.
— Какой вариант, Вик?
— Ну твоя квартира! Ты же сама говоришь — пустая. Мы туда на субботу столик закажем, шарики, все сделаем красиво. Гостей человек двадцать, не больше. Тебе даже присутствовать не обязательно — оставишь нам ключи и свободна!
В голове у Алины поплыли картины: чужие люди, громкая музыка, пятна на светлом полу, запах алкоголя и еды в ее абсолютно новой, пахнущей домом квартире. Сердце сжалось от предчувствия.
— Вика, ты что… Нет, что ты. Я даже заселиться не успела. Это невозможно.
— Что значит невозможно? — голос сестры мгновенно потерял сладость и стал плоским, назидательным. — Ты что, семье помочь не можешь? Квартира пустует, мы на один вечер! Какая ты стала жадная, право.
— Это не жадность, — попыталась вставить слово Алина, но сестра уже разошлась.
— Да мы тебе ничего не сломаем! Ну посидят люди, выпьют по бокалу. Что тут такого-то? Мама Сашки ждала этого юбилея, ей семьдесят, а ты со своей квартирой звездной какой-то… Мы же не на месяц просим!
Алина закрыла глаза. Она знала эту тактику: преувеличение, давление на чувство вини, переход на личности.
— Вика, послушай…
— Нет, ты послушай! — перебила сестра. — Я уже всем почти разослала приглашения, сказала, что будет в новом доме у племянницы. Теперь что, мне всем звонить и отменять? Позориться? Да мы ради тебя все сделаем, уберемся потом! Ты даже не заметишь.
Алина почувствовала, как привычная тяжесть наваливается на плечи — тяжесть семейных обязательств, в которых ее желания всегда были на последнем месте. Ей вспомнилось, как в детстве Вика всегда забирала ее куклы, потому что «она старше», а мама говорила: «Уступи сестренке, не скандаль».
— Это мой первый собственный дом, — тихо, почти в никуда, сказала Алина.
— Ну и что? Тем более нужно освятить его хорошим праздником, а не тишиной! — Вика, почуяв слабину, снова сменила гнев на милость. — Ладно, ладно, не кипятись. Давай так: ты оставляешь нам ключи в субботу с утра, а в воскресенье мы тебе все блестяще приберем. Даже лучше, чем было. Делов-то?
Длинная пауза повисла в эфире. Алина смотрела на широкое окно, за которым простирался вид на вечерний город. Она так мечтала пить здесь кофе, глядя на эти огни. Одна. Или с любимым человеком. Но не с двадцатью чужими людьми, которых ведет на поводке ее сестра.
— Я не знаю… — начала она.
— Вот и отлично, значит, договорились! — снова, не дав договорить, весело заключила Вика. — Я тогда все организую. Спасибо, родная, ты меня выручила! Целую!
Щелчок. Тишина.
Алина медленно опустила телефон. В ушах звенело. Она провалилась в привычную ловушку. Слово «нет» так и не сформировалось на ее языке, раздавленное грузом манипуляций.
Она обвела взглядом пустую, светлую гостиную, где солнечные зайчики играли на идеально ровном полу. А через несколько дней здесь будут чужие голоса, хлопанье пробок, громкий смех ее шурина Сашки, который всегда ставил локти на стол и размазывал салат по скатерти.
В груди что-то екайнуло, холодное и жесткое. Она сжала кулаки, и ее ногти впились в ладони.
— Хорошо, — прошептала она в тишину квартиры, повторяя слово, которого не говорила вслух. — Хорошо…
А потом подошла к окну, уперлась лбом в прохладное стекло и прошипела сквозь стиснутые зубы, глядя на свои отраженные глаза, полные гнева и беспомощности:
— Ну погодите же…
Но это уже было не сдачей. Это было начало войны, которое она сама еще не осознала. На столе, рядом с ключами, лежал ее паспорт с пропиской в старой маминой «двушке». И мысль, быстрая, как змея, мелькнула в голове: «А они знают, где я сейчас живу на самом деле?» И тут же другая, от Вики: «Ты что, семье помочь не можешь?»
Дом, который должен был стать крепостью, еще не приняв хозяйку, уже был сдан без боя. Но ключи-то пока были только у нее одной. Пока.
Прошло три дня. Алина пыталась заниматься обычными делами: выбирала краску для акцентной стены, листала каталоги светильников, но мысли постоянно возвращались к предстоящему субботнему кошмару. Чувство обиды и нарушения границ не утихало, а лишь глубже врастало в сердце, как заноза.
В четверг днем раздался звонок в домофон. Голос Вики прозвучал бодро и деловито.
— Алин, мы с Игорем рядом, заскочим на пять минут, прикинуть, где стол поставить! Открой.
— Сейчас? — растерялась Алина. — Я не ждала…
— Да ерунда, мы уже внизу. Открывай.
Дверь лифта открылась, и на площадку вышли Вика и их брат Игорь. Вика, как всегда, была одета с иголочки, с идеальным маникюром. Игорь, мужчина плотного телосложения, в спортивном костюме, тяжело переступил порог, даже не посмотрев на Алину.
— Ну, показывай свое царство-государство, — сказал он, хлопая ее по плечу так, что она чуть не пошатнулась.
Они прошли в квартиру, и Алина с ужасом заметила, что Игорь не стал снимать массивные кроссовки. На светло-сером ламинате остались четкие следы уличной грязи.
— Узковато, конечно, в прихожей, — сразу заявила Вика, покрутив головой. — Но ладно, вешалку можно вот здесь поставить временно.
Она говорила так, будто уже составляла план обустройства. Игорь прошел в гостиную, широко расставив ноги посреди комнаты.
— А вот здесь несущая стена? — спросил он, постучав костяшками пальцев по белой поверхности.
— Кажется, да… — начала Алина.
— Точно несущая. Жаль. А так бы можно было проем пробить, объединить с этой комнатушкой, — он кивнул в сторону будущей спальни. — Получилась бы отличная гостиная метров на сорок. Для семьи самое то.
У Алины похолодело внутри. Она молча наблюдала, как они ходят по ее квартире, обсуждая ее достоинства и недостатки, словно на аукционе.
— А вид что, хороший? — спросила Вика, уже направляясь к окну в гостиной.
Она распахнула створку, высунулась, оглядела панораму новостроек и начавшейся парковой зоны. Затем достала телефон и сделала несколько фотографий.
— Да, вид ничего, — удовлетворенно констатировала она и тут же отправила кому-то голосовое сообщение. — Видишь, какой потенциал у локации? Тихий район, развивается. Я ж говорила.
Алина стояла, прислонившись к косяку. Ее игнорировали. Ее мнение никого не интересовало. Она была не хозяйкой, а статистом в собственном доме.
Игорь тем временем прошел в спальню.
— А здесь что планируешь? — громко спросил он из-за стены.
— Кровать, шкаф… — тихо ответила Алина, следуя за ним.
— Кровать? Ну, это зря площадь тратить. Можно фальш-стену сделать, систему хранения умную. Или вообще кровать-трансформер. Для одного человека много места не нужно.
Его слова прозвучали как приговор. Как констатация того, что она здесь лишняя. Что эта квартира слишком хороша для нее одной.
Вернувшись в гостиную, Игорь уселся на единственный предмет мебели — широкий подоконник, который Алина планировала превратить в уютное место для чтения. Он достал пачку сигарет.
— Игорь, не надо здесь, — быстро сказала Алина. — Запах въестся в краску, да и вообще…
— Ой, расслабься, — он махнул рукой, но пачку все же убрал. — Пепельницу потом купишь. Мелочи.
Он посмотрел на нее оценивающим, тяжелым взглядом.
— Вообще, Аль, смотри здраво. Тебе одной такая квартира — непозволительная роскошь. Ты в старой маминой «двушке» живешь одна, и тут одна. А у Вики семья, у меня скоро семья. Родителям тоже помогать надо, они не молодеют. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Ты подумай. Можно решить все по-хорошему. Продать это, взять две поменьше, но в том же районе. Или даже три. Справедливо же. И всем хорошо.
Алина не верила своим ушам. Тот самый «последний разговор», которого она боялась, начался не в воскресенье после праздника, а прямо сейчас, среди голых стен и следов от его грязной обуви.
— Я не хочу ничего продавать, — с трудом выдавила она. — Я это покупала для себя.
— Эгоизм, — вздохнул Игорь, спрыгивая с подоконника. — Чистой воды эгоизм. Ну да ладно. Обсудим в другой раз. После праздника.
Вика, закончив свои фотосессии, подошла к ним.
— Все, я прикинула. Стол можно поставить тут, перпендикулярно окну. Барную стойку для напитков — у той стены. Будет отлично. Ключи ты нам оставишь в субботу утром?
Это был не вопрос, а утверждение. Алина кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Молодец. Не переживай, мы все сделаем на пятерку.
Они ушли так же быстро, как и появились. Дверь захлопнулась, оставив Алину в гулкой, пропитанной чужим присутствием тишине. Она медленно прошлась по квартире, словно осматривая поле боя после высадки десанта. Следы на полу. Отпечаток ладони на чистом стекле окна. Пустое место на подоконнике, где сидел Игорь.
Она зашла в спальню, чтобы проветрить, и взгляд ее упал на пол возле окна. Там, на идеально ровном, новеньком покрытии, валялся окурок с мятным фильтром. Он был аккуратно потушен, но не сломан. Просто брошен.
Алина подошла, наклонилась, но не стала его поднимать. Она смотрела на этот маленький цилиндр из серой бумаги, на жалкие остатки табака. Это был не просто мусор. Это был флаг, водруженный на захваченной территории. Символ полного, наглого пренебрежения.
Она выпрямилась, подошла к окну в гостиной, на то самое место, где стояла Вика. Вид и правда был хорош. Потенциал — огромный. Но только теперь она понимала, какой именно потенциал увидела ее сестра. Не для праздника. Для жизни.
Она достала телефон, сняла окурок на камеру, приблизив изображение так, что были видны все детали. Потом нашла в поиске номер одной известной юридической фирмы, специализирующейся на жилищных спорах. Палец замер над кнопкой вызова.
Внизу, на парковке, завелась машина — дорогая иномарка Игоря. Она медленно вырулила и скрылась из виду.
Алина опустила непозвонивший телефон. Нет. Не сейчас. Сначала нужно увидеть все своими глазами. Нужно дойти до самого конца, до точки кипения, где уже не останется ни капли сомнений. Чтобы потом, когда она начнет действовать, не было ни тени сожаления.
Она повернулась от окна и твердыми шагами направилась на кухню за пакетом и тряпкой. Первым делом нужно было стереть все следы. Все, кроме одного — того, что отпечаталось у нее в памяти и в сердце.
Суббота наступила с ощущением надвигающейся катастрофы. Утром Алина отвезла ключи Вике, чувству себя предательницей самой себя. Весь день она металась по старой квартире, не в силах ни на чем сосредоточиться. К семи вечера терпение лопнуло. Она решила, что имеет право хотя бы присутствовать. Надеть самое незаметное платье, встать в уголке и наблюдать. Чтобы потом не говорили, что она даже не появилась.
Когда она подъехала к дому, у подъезда уже толпились курящие гости. Незнакомые мужчины в пиджаках, женщины в блестящих платьях. Они громко смеялись, не обращая внимания на других жильцов. Алина, словно вор, проскользнула мимо них в подъезд.
Поднимаясь на лифте, она услышала музыку. Не тихый фон, а громкий, навязчивый поп-хит, ритм которого отдавался в стенах шахты. Когда дверь в ее квартиру открылась, на нее накатила волна всего сразу: смех, гомон голосов, тот самый запах — алкоголя, парфюма и горячей еды.
Порог был заставлен чужими пальто и куртками, наваленными прямо на пол. В прихожей стояла высокая женщина, разглядывающая электронный замок.
— Интересная система, — сказала она Алине, приняв ее за одну из гостей. — Дорогая, наверное.
Алина промолчала, протиснувшись дальше. Первое, что она увидела в гостиной, — это свою новую, бледно-серую штору на окне. На ее подолу, на высоте примерно колена, красовалось грязное пятно — явный след от обуви, будто об него кто-то вытер ногу.
Сердце сжалось.
В центре комнаты, прямо на ламинате, стоял огромный складной стол, застеленный дешевой клеенкой. Вокруг него на стульях, которые Вика, видимо, взяла напрокат, сидели и стояли человек двадцать. На столе — пластиковые тарелки, одноразовые стаканы, несколько открытых бутылок вина и водки. Игорь, уже изрядно красный, громко рассказывал анекдот, жестикулируя рукой с бутербродом.
Вика, увидев Алину, стремительно направилась к ней, но не чтобы обнять, а чтобы взять под локоток и отвести в сторону.
— Ну вот и приехала! Смотри, как все здорово получилось. Ничего не беспокойся, все под контролем.
— Штора… — начала Алина, кивая в сторону окна.
— Что штора? А, пятно? Ничего страшного, потом отстираем. Садись, ешь, пей! Тетя Лида, подвиньтесь, дайте место племяннице!
Алину усадили за стол рядом с пожилой женщиной, от которой сильно пахло духами и коньяком. Это была именинница, свекровь Вики, Нина Семеновна. Она оценивающе посмотрела на Алину через очки.
— Так это та самая обладательница? — громко спросила она у Вики, не утруждая себя прямым обращением к Алине.
— Да, это моя сестра Алина! — весело отозвалась Вика.
— Квартирка ничего, — снисходительно заключила Нина Семеновна, обводя взглядом комнату. — Тесновато, конечно, на всех нас. Но для одного человека — за глаза.
Она повернулась к соседке.
— А я все думаю, где мои дети такой вид присмотрели. Оказалось, племянница купила. Молодец, что не жадничает, семье помогает. Теперь, считай, у нас тут семейное гнездышко будет. Можно по очереди приезжать, отдохнуть от города.
Алина онемела. Каждое слово било по натянутым струнам ее терпения. Она встала и пошла на кухню, под предлогом налить воды.
На столешнице стояли открытые банки с оливками, половинки лука, крошки. Раковина была завалена грязной посудой. А на ее идеально ровном, белоснежном силиконовом фартуке кто-то оставил жирный отпечаток от пальцев.
Из гостиной донесся повышенный голос ее матери.
— Аллочка, а Аллочка! Иди к нам!
Алина сделала глоток воды и вернулась. Ее мать, Лидия Петровна, сидела рядом с Ниной Семеновной. Лицо у нее было довольное, возбужденное.
— Что ты тут в угоду прячешься? Хозяйка должна гостей развлекать! — сказала она с легким укором. — Вика все сама тянет, а ты…
— Мама, я не хозяйка этого праздника, — тихо, но четко произнесла Алина.
— Ну что за слова! Квартира твоя — вот и хозяйка. Не надо показной скромности.
— Я не хотела этого праздника, — еще тише сказала Алина, чувствуя, как по щекам начинают разливаться пятна краски.
Лидия Петровна махнула рукой, отворачиваясь.
— Вечно ты со своими сложностями. Все же хорошо, всем весело. Не порти людям настроение.
В этот момент из коридора, ведущего в спальню, выбежал семилетний племянник Вики, Степа. В руках он сжимал какой-то фломастер. За ним следовала его мать, сестра шурина.
— Степан, не бегай! И отдай фломастер, где ты его взял?
— Нашел там! — мальчишка показал в сторону спальни.
Алина, как будто ее ударило током, рванулась в коридор. Она почти бежала мимо вешалок с одеждой, сбивая их с плечиков. Войдя в спальню, она замерла.
На стене, прямо напротив двери, там, где она мечтала повесить легкий графический постер, красовался детский рисунок. Кривая зеленая машинка, круглое желтое солнце и что-то, отдаленно напоминающее дом. Линии были жирные, уверенные, процарапавшие тонкий слой краски. Фломастер лежал на полу.
Весь мир для Алины сузился до этого рисунка. Гул голосов, музыка, смех — все отступило, превратилось в фон. Она слышала только стук собственного сердца в висках.
За ее спиной появилась мать Степы.
— Ой, извините! Он ребенок… Он не со зла. Это же моющиеся фломастеры, наверное, все сотрется.
Алина медленно обернулась. Она смотрела не на женщину, а куда-то сквозь нее. На ее лице не было ни злости, ни слез. Было пустое, каменное спокойствие.
— Выйдите, пожалуйста, — произнесла она ровным, безжизненным голосом.
— Да вы не переживайте, мы все…
— Выйдите. Все. Сейчас же.
В ее голосе появилась металлическая нотка, которая заставила женщину отступить. Алина подошла к стене, протянула руку и коснулась кончиками пальцев зеленой полосы. Краска под ними была все еще гладкой. Рисунок не стирался.
Это была не просто шалость. Это была печать. Клеймо. Самый наглядный символ того, что здесь произошло. Ее частная территория, ее мечта, ее убежище — все было публично обгажено, растоптано и помечено, как дерево в леху.
Из гостиной послышались шаги. На пороге появилась Вика, за ней — Игорь.
— Что случилось? — спросила Вика, но взгляд ее уже скользнул по стене, и все стало понятно. На ее лице мелькнуло раздражение. — Алина, ну что ты делаешь трагедию? Ребенок ведь. Степа, иди сюда, извинись перед тетей!
Мальчишка нехотя вышел из-за спины матери.
— Извини, — пробормотал он, глядя в пол.
Алина повернулась к ним. Она посмотрела на Вику, на Игоря, на испуганное лицо матери ребенка, на свою мать, которая подошла и стояла в дверях с осуждением. Она посмотрела на всех них, собравшихся здесь, в святая святых ее нового дома.
— Все, — сказала она громко и четко, так, чтобы было слышно даже в гостиной, где музыка внезапно стихла. — Праздник окончен.
Она не кричала. Ее голос был тихим, но в нем звучала такая непоколебимая, ледяная решимость, что даже Игорь не нашелся что сказать.
— Прошу всех собрать свои вещи и покинуть мою квартиру. В течение двадцати минут.
Тишина в квартире стала абсолютной. И в этой тишине прозвучал новый, едкий смешок Нины Семеновны из гостиной.
— Вот это да. Настоящая хозяйка появилась. Ну что ж, дети, раз нас так любезно просят… Поедем ко мне, допьем коньячок в нормальной обстановке.
И этот смешок, полный ядовитого презрения, стал той последней каплей, которая превратила лед внутри Алины в чистое, беспощадное пламя.
Последний гость, бормоча что-то недовольное под нос, захлопнул дверь. В квартире воцарилась оглушительная, гулкая тишина. Она была тяжелой, как вата, пропитанная дымом и чужими запахами. Алина стояла посреди гостиной, не двигаясь, слушая, как в ушах отзывается собственный пульс.
Перед ней предстала картина разгрома. На столе, залитом пятнами вина и крошками, дымились окурки в пластиковых стаканчиках. Пол был усеян фантиками, каплями чего-то липкого. Сдвинутые в кучу стулья оставили на ламинате темные следы-царапины. Ее дом был осквернен.
Она механически подошла к шторе, потрогала грязное пятно. Оно не оттиралось. Затем медленно прошла в спальню. Детский рисунок на стене в свете основного света казался еще ярче, еще наглее. Это было не просто пятно. Это был знак. Трофей, оставленный захватчиками.
Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Она не ждала никого. Сердце болезненно ёкнуло. Подойдя к двери, она взглянула в глазок. На площадке стояли Вика, Игорь и их мать, Лидия Петровна. Лицо матери было бледным и напряженным.
Алина глубоко вдохнула и открыла дверь. Не до конца, лишь на цепочке.
— Мы убраться пришли, — сказала Вика без предисловий. Голос ее был сухим, без тени прежней слащавости.
— Не надо, — тихо ответила Алина. — Уйдите.
— Пусти нас, Алина, — вмешалась мать. Ее голос дрожал. — Надо поговорить. По-семейному.
В этом «по-семейному» прозвучала такая знакомая, такая опасная нота, что Алина, почти не осознавая своих действий, щелкнула защелкой и отступила, пропуская их внутрь. Они вошли, как судьи в зал суда.
Игорь, не снимая куртку, прошел к столу, отодвинул стул и тяжело сел. Вика осталась стоять у входа в гостиную, скрестив руки на груди. Мать робко присела на краешек другого стула, не решаясь смотреть Алине в глаза.
— Ну что, довольна? — начал Игорь. Он не кричал. Он говорил спокойно, с холодной, убийственной рассудительностью. — Устроила истерику, сорвала праздник, опозорила нас перед всем нашим кругом. Перед важными для нас людьми. Нина Семеновна чуть со стула не упала от унижения.
— На моей стене нарисовали, — также ровно, без интонации, сказала Алина, указывая рукой в сторону спальни. — Мою новую штору испортили. Пол поцарапан.
— Ребенок! — взорвалась Вика. — Он не со зла! Это же пустяк по сравнению с тем, что ты сделала! Ты выгнала гостей, как каких-то бомжей! Ты ведешь себя не как член семьи, а как эгоистичная стерва!
— Виктория! — попыталась вступить мать, но голос ее был слабым.
— Нет, мама, ты молчи! Пора называть вещи своими именами. — Вика сделала шаг вперед. — Ты что, думаешь, мы просто так нагрянули? Мы пришли тебе помочь, Алина. Помочь осознать твою ситуацию.
— Какую ситуацию? — спросила Алина, чувствуя, как по спине ползет ледяная мурашка.
Игорь вытащил из внутреннего кармана куртки сложенный лист бумаги. Развернул его и положил на грязный стол.
— Вот смотри. Ситуация объективно. У тебя есть эта квартира, которую ты явно тянет с обустройством. И есть мамина квартира, в которой ты прописана и фактически живешь. Мама не молодеет, ей тяжело одной. Но она живет там одна, потому что ты тут. — Он посмотрел на нее тяжелым, проницательным взглядом. — Тебе одной две квартиры не нужно. Это нерационально.
— Что ты предлагаешь? — спросила Алина, уже догадываясь.
— Я предлагаю справедливое решение. — Игорь положил ладонь на лист бумаги. — Ты остаешься в маминой «двушке». Она достается тебе. А эту квартиру мы оформляем в общую долевую собственность. На меня, Вику и маму. Мы продаем ее, а на вырученные деньги покупаем две или три квартиры поменьше, но в хороших районах. Всем хватит. И ты не останешься внакладе — получишь свою долю деньгами или квадратными метрами.
Алина не могла дышать. Воздух в комнате стал густым, как сироп. Она смотрела на этот листок, на уверенное лицо брата, на горящие глаза сестры.
— Это… Это грабеж средь бела дня, — прошептала она.
— Это семья, — жестко поправил Игорь. — Это взаимопомощь. Ты живешь в маминой квартире, а она, между прочим, имеет право там прописаться и жить. — Он кивнул в сторону матери. — Но она не делает этого, потому что ты ее дочь. А ты чем отвечаешь? Жадностью.
— Я ничего никому не должна, — с трудом выдавила Алина. — Это я покупала. На свои. Без помощи.
— А кто тебе в детстве помогал? Кто тебя вырастил? — встряла Вика. — Теперь ты стала большая и самостоятельная и можешь выкидывать родных из своего дома? Ты думаешь, если у тебя бумажка от нотариуса есть, то ты тут царица? В жизни все сложнее.
Лидия Петровна подняла на Алину мокрые от слез глаза.
— Доченька, ну пожалуйста… Не ссорьтесь. Может, и правда подумать… Чтобы всем было хорошо…
— Мама, — голос Алины предательски дрогнул. — Ты что, согласна с этим?
— Я не знаю… — Мать опустила голову. — Они говорят, что так правильно… Что и мне будет спокойнее, если все будут пристроены…
— Правильно! — подхватила Вика. — Правильно и справедливо. Либо ты идешь навстречу семье, Алина. Либо… — она сделала драматическую паузу, — либо мы тебя этой семьей больше не считаем. И мама с нами. Ты останешься одна. Совсем одна. С двумя своими квартирами.
— И не думай, что мы просто так отстанем, — добавил Игорь, поднимаясь. — Мама имеет право проживать в своей квартире, где ты прописана. И если дочь вынуждает ее чувствовать себя неуютно, мы можем поднять вопрос о «неблагодарной дочери» и через суд определить порядок пользования. А там, глядишь, и до выделения доли в этой твоей новостройке недалеко. — Он посмотрел на нее сверху вниз. — Суды, Ал, любят стариков-родителей. Им сочувствуют. Ты хочешь войну? Ты получишь войну. Но тогда пеняй на себя.
Он взял со стола свой листок, аккуратно сложил его и убрал в карман.
— Мы даем тебе время. До завтра. Подумай. Выбирай — семья с ее разумными условиями, или суды, склоки и одиночество.
Они ушли. Вика, не прощаясь. Игорь, бросивший последний оценивающий взгляд на квартиру. Мать, которая, уходя, обернулась и посмотрела на Алину взглядом полным немой мольбы и вины.
Дверь закрылась.
Алина осталась стоять посреди своего разгромленного дома, в тишине, которая теперь звучала иначе. Это была не тишина после бури. Это была звенящая, настороженная тишина перед новой, куда более страшной грозой. Угрозы были не пустые. Она чувствовала это нутром. Они были просчитаны, холодны и подкреплены какими-то статьями, о которых она даже не знала.
Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, они втроем о чем-то говорили. Потом мать села в машину к Игорю. Он помахал рукой Вике, и та пошла к своей иномарке.
Они действовали, как команда. Как сплоченный клан. А она была одна.
Она обвела взглядом квартиру — штору, пятна на полу, дверь в спальню, за которой был тот самый рисунок. Все это было теперь не просто испорченным имуществом. Это было поле боя. И битва только начиналась. Она медленно достала из кармана джинсов телефон. Дрожащими пальцами открыла поиск. Набрала: «Консультация юриста по жилищным спорам. Срочно».
За окном окончательно стемнело, и в стекле отразилось ее собственное лицо — бледное, с горящими глазами. В них уже не было растерянности и боли. В них появлялось новое, незнакомое ей самой выражение — холодная, ясная решимость. Страх остался, но он отступил на второй план, уступая место воле к сопротивлению. Они ошиблись, думая, что она сломается. Они показали все свои карты слишком рано.
Офис адвоката Анны Сергеевны Заволокиной находился в тихом переулке в центре города, в старинном здании с высокими потолками. Алина сидела в приемной на жестком кожаном диване, сжимая в руках папку. В нее она сложила все, что считала доказательствами: фотографии испорченной шторы и рисунка на стене, снимок того самого окурка, распечатки переписки с Викой, где та настаивала на празднике, и несколько голосовых сообщений от матери, полных слезных упреков.
С момента их разговора прошла ночь. Бессонная, полная кошмаров, в которых голоса Вики и Игоря сплетались в один навязчивый, угрожающий гул. Но теперь, в этой строгой, деловой обстановке, страх начал отступать, уступая место сосредоточенности.
Дверь в кабинет открылась.
— Алина? Проходите, пожалуйста.
Адвокат оказалась женщиной лет пятидесяти, с короткой практичной стрижкой и внимательным, спокойным взглядом. В кабинете стоял запах старой бумаги, дерева и кофе. На столе, заваленном папками, царил рабочий беспорядок, но в нем чувствовалась своя система.
— Садитесь. Рассказывайте, с чем пришли, — Анна Сергеевна откинулась в кресле, сложив руки на столе. Ее тон был нейтральным, профессиональным, но не безразличным.
И Алина начала рассказывать. Сначала сбивчиво, перескакивая с одного на другое, потом все более четко и хладнокровно. Она говорила о квартире, о сестре, о празднике, о следах на полу и стене. Потом о визите после праздника и об ультиматуме. О долевой собственности. О праве матери на проживание. О судах и «неблагодарной дочери». Она открыла папку и положила фотографии на стол.
Адвокат слушала молча, лишь иногда делая короткие пометки в блокноте. Когда Алина замолчала, Анна Сергеевна взяла фотографию с рисунком на стене, внимательно рассмотрела ее и отложила.
— Первое и главное, — начала она ровным, размеренным голосом, — вы должны четко понимать. Квартира записана на вас. Вы единственный собственник. Это абсолютное и ничем не обремененное право. Никто — ни сестра, ни брат, ни мать — не могут претендовать на нее, если вы сами этого не захотите и не оформите дарственную, куплю-продажу или иным способом не передадите им долю. Все разговоры о «справедливом разделе» или «семейной помощи» с юридической точки зрения — это давление. Ничего более.
Алина выдохнула, словно с ее плеч свалилась первая, самая тяжелая глыба.
— Но они говорили про маму… Что она может прописаться в той квартире, где я сейчас живу, и…
— Может, — кивнула адвокат. — Если она собственник той квартиры и вы прописаны там, она действительно имеет право зарегистрироваться по месту жительства в своей же собственности. Но это не дает ей права вселиться в вашу новую квартиру. Это разные объекты. Их увязывание — тоже манипуляция.
— А угрозы про суд? Про то, что суды встают на сторону пожилых родителей?
Анна Сергеевна немного помолчала, выбирая слова.
— Такая практика существует. Если родитель-собственник докажет, что его проживание в квартире с взрослым ребенком стало невозможным из-за конфликтов, суд может определить порядок пользования. Например, выделить комнаты. Но это долгий, сложный и очень грязный процесс. И он касается только той квартиры, где вы оба имеете права. К вашей новой квартире это не имеет никакого отношения. Это их попытка запугать вас каскадом проблем, чтобы вы согласились на их условия здесь и сейчас.
Она взяла в руки распечатку переписки.
— Они умные. Они не пишут прямо: «Отдай квартиру, или мы тебя убьем». Они используют психологические крючки: семья, долг, вина, одиночество. И приправляют это полуправдой о законах. Это классика. Теперь слушайте меня внимательно.
Адвокат отложила блокнот и посмотрела Алине прямо в глаза.
— Если вы хотите защитить свое имущество и свое психическое здоровье, нужно действовать системно и хладнокровно. Эмоции сейчас ваш враг. Первое. Вы немедленно меняете замки в новой квартире, если отдавали им ключи. Все. Второе. Вы собираете доказательства. Все эти фотографии — хорошо. Но недостаточно. Нужны аудиозаписи. При следующих разговорах с ними вы включаете диктофон на телефоне.
— Это же… незаконно? — неуверенно спросила Алина.
— Согласно статье 138.1 Уголовного кодекса, нарушением является тайное прослушивание и запись переговоров, к которым вы не имеете отношения. Если вы являетесь участником разговора — записывайте на здоровье. Это ваше право фиксировать угрозы и оскорбления в свой адрес для возможного обращения в правоохранительные органы. Особенно если прозвучат формулировки, подпадающие под статью 163 — вымогательство.
Слово «вымогательство» прозвучало в тихом кабинете с металлическим звоном. Алина вздрогнула.
— То есть их требования…
— Можно квалифицировать как попытку вымогательства имущества под угрозой распространения сведений, порочащих вашу честь («неблагодарная дочь»), или под угрозой иных негативных последствий (судебные тяжбы, разрыв отношений). Для этого нужны четкие, зафиксированные доказательства. Ваша задача на ближайшее время — не вступать в перепалки. Дать им выговориться. Зафиксировать их план и их угрозы. Задавайте уточняющие вопросы: «Вы предлагаете мне оформить долю в квартире на вас?», «Иначе вы подадите в суд?», «Иначе мама откажется от меня?». Пусть проговаривают.
Алина слушала, широко раскрыв глаза. Мир, который ей представлялся хаотичным нагромождением обид и угроз, вдруг обрел четкие, пусть и безжалостные, контуры.
— А что делать с… с этим? — она кивнула на папку.
— Сохраняйте. Если будет новый инцидент с порчей имущества — вызывайте сразу полицию, пишите заявление. Даже если не возбудят дело, будет зафиксированный факт. Это создаст историю конфликта. И последнее, самое главное.
Адвокат встала, подошла к окну, потом обернулась.
— Вы должны внутренне принять решение. Готовы ли вы к тому, что ради защиты своей собственности и своего пространства вам, возможно, придется разорвать отношения с частью семьи? Потому что люди, которые действуют такими методами, на компромисс, как правило, не идут. Они идут до конца. Вы готовы идти до конца?
Алина не ответила сразу. Перед ее мысленным взором промелькнули лица: язвительная Вика, тяжелодум Игорь, плачущая, слабая мать… И ее чистая, светлая квартира с пятном на стене.
— Да, — тихо, но очень четко сказала она. — Я готова.
— Тогда действуйте по плану. И помните: закон на вашей стороне. Собственность охраняется очень жестко. Их сила — только в вашем страхе и чувстве вины. Лишите их этого оружия.
Час спустя Алина вышла из здания. Осеннее солнце слепило глаза, но воздух казался удивительно свежим. Она не чувствовала эйфории. Она чувствовала тяжелую, как свинец, решимость. В голове, вместо панического гула, выстраивался четкий алгоритм действий.
Первым делом она зашла в ближайший магазин, специализирующийся на системах безопасности. Полчаса спустя она вышла оттуда с небольшой коробкой. В ней лежала компактная камера с функцией записи и датчиком движения, предназначенная для установки на дверной глазок. «Умный» дверной глазок.
Потом она поехала в строительный гипермаркет и купила самый надежный, по словам консультанта, цилиндр для замка. Бессовестно дорогой, с защитой от высверливания и выбивания.
И только потом, уже ближе к вечеру, она приехала к себе в новую квартиру. Включила свет. Тишина. Беспорядок. Рисунок на стене.
Она поставила сумки на пол, подошла к этому рисунку и намеренно, очень внимательно его рассмотрела. Раньше она видела в нем только символ боли. Теперь она видела в нем улику. Вещдок. Первый экспонат в коллекции доказательств ее собственной, только что начавшейся, войны за себя.
Она достала из коробки камеру. Инструкция была простой. Установка заняла несколько минут. Теперь все, кто будет стоять перед ее дверью, окажутся в объективе. И их разговоры тоже.
Затем она взяла новый цилиндр и отвертку. Процесс замены занял больше времени, потребовал усилий, но когда последний винт был затянут, а старый, переданный Вике ключ превратился в бесполезный кусок металла, Алина почувствовала небывалое, почти физическое облегчение.
Она заперла дверь изнутри, повернула ключ два раза. Звук был твердым, уверенным.
Она обошла квартиру, собирая самый явный мусор в пакет. Уборку отложила на потом. Сейчас важнее было другое.
Она села на чистый, уцелевший участок пола в гостиной, прислонившись спиной к стене, и достала телефон. Набрала номер матери. Сердце бешено колотилось, но руки не дрожали.
— Мама, это я. Мне нужно встретиться с Викой и Игорем. Завтра. На нейтральной территории. В кафе, например. Обсудить их предложение. Да, я подумала. Передай им.
Она положила трубку. Камера в глазке была включена. Диктофон в телефоне готов к записи. Она была готова.
Она посмотрела в окно, на зажигающиеся в сумерках огни. Ее отражение в стекле было спокойным и твердым. Впервые за много дней она не чувствовала себя жертвой. Она чувствовала себя стратегом, занявшим первую, но решающую высоту.
Место встречи Алина выбрала с холодным расчетом — нейтральное, публичное, но достаточно уединенное. Небольшое кафе в бизнес-центре, в субботу днем почти пустое. Она пришла первой, заняла столик в углу, у стены, положив телефон на стол экраном вниз. Под корпусом был аккуратно подложен носовой платок, скрывающий небольшую, но важную деталь — крошечное отверстие микрофона. Диктофон был включен с момента, как она переступила порог.
Она заказала черный кофе и ждала. Руки не дрожали. Внутри было странное, непривычное спокойствие — как у хирурга перед сложной операцией. Она мысленно повторяла установки юриста: «Фиксировать угрозы. Задавать уточняющие вопросы. Не поддаваться на эмоции».
Они вошли вместе, Вика и Игорь, как всегда, единым фронтом. Вика окинула кафе презрительным взглядом, Игорь тяжело отодвинул стул и опустился на него, заставив конструкцию жалобно скрипнуть. Он положил на стол тот самый знакомый листок в папке.
— Ну что, одумалась? — начал Игорь без предисловий, отказываясь даже от формальностей вроде приветствия.
— Я выслушала ваше предложение, — ровно сказала Алина, делая глоток кофе. — Но хочу уточнить детали. Чтобы не было разночтений. Вы предлагаете мне оформить долю в моей новой квартире на вас, на Вику и на маму. Так?
Вика фыркнула, но Игорь кивнул, явно довольный, что разговор сразу перешел к сути.
— Да. В идеале — равные доли. Четверть каждому. Или продать сразу и разделить деньги. Мы тебе, конечно, поможем с продажей.
— А если я откажусь? — спросила Алина, глядя ему прямо в глаза.
— Если откажешься, — вступила Вика, голос ее зазвенел от сдерживаемого раздражения, — то ты остаешься без семьи. Мама будет жить в своей квартире, а ты будешь ей мешать. Она уже вся извелась из-за тебя, давление скачет. Ты хочешь, чтобы с ней из-за твоего упрямства что-то случилось?
Это был низкий удар, и Алина почувствовала, как сжимается желудок. Но она не дрогнула.
— То есть вы угрожаете, что мама… заболеет, если я не подпишу ваши бумаги?
— Мы ничего не угрожаем! — голос Игоря стал жестче. — Мы констатируем факты. Ты своими руками разрушаешь семью. И мама, как самая слабая, пострадает первой. А потом мы займемся тобой. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть. — Мы знаем, где ты работаешь. Знаем твоего начальника. Думаешь, ему понравится, если к нему начнут поступать анонимные звонки о том, какая у него неблагодарная, жадная сотрудница, которая выживает родную мать из дома? Или если в соцсетях появятся жалобные посты от имени «обиженной сестры»? Мы раскопаем все, что можно.
— Это шантаж, — спокойно констатировала Алина.
— Это последнее предупреждение, — поправил Игорь. — Ты живешь в маминой квартире. У тебя нет никакого права собственности там, только прописка. А у мамы есть право требовать через суд определить порядок пользования. Выделить себе комнату. Запретить тебе приводить гостей. Сделать твою жизнь в ее стенах невыносимой. И это только начало. Потом мы подадим иск о признании тебя неблагодарным приобретателем. Ты же квартиру получила, пока жила с матерью, используя ее ресурсы?
— Я ее купила на свою ипотеку! На свои деньги! — не удержалась Алина, но тут же взяла себя в руки.
— А кто за тебя поручился? Кто обеспечивал тебе тыл? — парировал Игорь. — Суды такие тонкости не всегда разбирают. Особенно когда на одной стороне — пожилая, больная мать, а на другой — здоровая эгоистка с двумя квартирами. Поверь, общественное мнение и мнение судьи будут не на твоей стороне. Тебе не выстоять.
Вика, видя, что Алина молчит, решила добавить жару. Она наклонилась через стол, ее лицо исказила гримаса ненависти.
— Ты думаешь, ты самая умная? Купила квартиру и можешь на всех смотреть свысока? Мы тебя поставим на место. Мы сделаем так, что ты сама побежишь и отдашь нам ключи от этой твоей коробки. Ты останешься одна. Ни работы, ни семьи, ни друзей. Все отвернутся от такой стервы. Ты сдохнешь в одиночестве в своих квадратных метрах.
Слова висели в воздухе, тяжелые и ядовитые. Алина слушала их, и странное дело — чем страшнее были угрозы, тем спокойнее и холоднее становилось у нее внутри. Она смотрела на разгневанное лицо сестры, на самодовольное — брата, и видела не родных людей, а противников. Опасных, безжалостных, но предсказуемых.
— То есть вы предлагаете мне выбор, — медленно проговорила она, четко артикулируя каждое слово для диктофона. — Или я добровольно отдаю вам долю в своей новой квартире, оформляю на вас собственность… или вы начинаете против меня войну: через суды, через клевету на работе, через травлю в соцсетях и давление на мать. И вы не остановитесь, пока не получите то, что хотите. Так?
Игорь и Вика переглянулись. В глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Они, видимо, сочли эту формулировку капитуляцией.
— Ты, наконец, начала понимать по-взрослому, — сказал Игорь, похлопывая по папке. — Да, именно так. Это не война. Это восстановление справедливости. Просто подпиши, и все наладится. Мама успокоится, мы снова будем одной семьей.
Алина медленно, очень медленно, сделала последний глоток остывшего кофе. Потом подняла на них взгляд. И впервые за всю встречу на ее лице появилось что-то, кроме ледяной нейтральности. Легкая, едва уловимая улыбка тронула уголки губ. Не радостная. Скорее, горько-торжествующая.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Все стало на свои места. Все предельно ясно.
Она взяла со стола телефон, осторожно, держа его за платок, и положила в сумку. Потом встала.
— Ты куда? — насторожилась Вика. — Мы же еще не договорились!
— Мы все договорили, — ответила Алина, надевая пальто. — Вы очень подробно все изложили. Я вас услышала.
— И что? — в голосе Игоря зазвенела опасная нотка.
— И ничего. Мое решение осталось прежним. Никаких долей. Никаких продаж. Моя квартира — это моя квартира.
На лице Игоря медленно проплыла туча. Он тяжело поднялся.
— Значит, война? Ты понимаешь, на что себя обрекаешь?
— Понимаю, — кивнула Алина. Она посмотрела на них обоих, одного за другим. — Я понимаю, что вы не семья. Вы — вымогатели. И с вымогателями у меня не может быть ничего общего. До свидания. И не пытайтесь больше со мной связываться. Все дальнейшие разговоры — только через моего адвоката.
Она развернулась и пошла к выходу, не оборачиваясь. Спиной она чувствовала их взгляды — обжигающие, полные ярости и недоумения. Слышала, как Вика что-то прошипела Игорю, а тот грубо отозвался.
На улице был холодный, колючий ветер. Алина застегнула пальто на все пуговицы, достала наушник и вставила его в ухо. Потом запустила на телефоне только что записанный файл.
Голоса послышались четко, без помех.
«…Ты сдохнешь в одиночестве в своих квадратных метрах…»
«…Мы сделаем так, что ты сама побежишь и отдашь нам ключи…»
«…Иск о признании тебя неблагодарным приобретателем…»
«…Думаешь, ему понравится, если к нему начнут поступать анонимные звонки…»
Она шла по улице, и по ее щекам текли слезы. Не от страха. От колоссального, всепоглощающего облегчения. От того, что кошмар наконец-то обрел форму и имя. Это были не наваждение, не игра воображения. Это была записанная на цифровой носитель правда. Их правда.
Она села в свою машину, закрылась от всего мира. Сначала просто сидела, положив голову на руль и слушая, как бьется ее сердце. Потом достала телефон, нашла в контактах номер Анны Сергеевны и отправила короткое сообщение: «Анна Сергеевна, у меня есть аудиозапись. Очень показательная. Можно прислать вам файл?»
Ответ пришел почти мгновенно: «Присылайте. Завтра созвонимся».
Алина отправила файл. Потом создала еще три копии и сохранила их в разных облачных хранилищах. Она действовала методично, как робот.
Только закончив, она позволила себе расслабиться. И тогда пришло осознание того, что только что произошло. Она только что навсегда разорвала связь с самыми близкими, как она думала, людьми. И это не вызвало в ней катастрофической пустоты. Напротив, она чувствовала, как с души сваливаются тяжелые, ржавые цепи, которые таскала за собой годами.
Они ошиблись, приняв ее покорность за слабость. Они не увидели в ней того, что проснулось теперь — человека, готового бороться до конца за то, что принадлежит ему по праву. Война, которую они так жаждали начать, началась. Но они уже проиграли первый, самый важный раунд — раунд доказательств.
Мать позвонила вечером в воскресенье. Голос у нее был усталый, безжизненный, будто ее вывернули наизнанку.
— Приезжай. Без скандалов, просто приезжай. Надо поговорить. Все в сборе.
Алина не удивилась. Она знала, что после кафе последует этот звонок. Они попытаются оказать последнее, самое мощное давление — в формате «семейного совета». На своей территории. В той самой старой «двушке», где выросла она и ее брат с сестрой. Где каждый уголок помнил и ее детский смех, и ссоры, и тихие разговоры с отцом, которого уже не было в живых.
Она приехала последней. Сознательно. Чтобы войти в уже созданную обстановку. Она не стала переодеваться — на ней были простые джинсы и свитер, будто она просто вышла в магазин. В кармане джинсов лежал телефон с полностью заряженной батареей и очищенной памятью, готовый к новой записи.
Когда она открыла дверь своим ключом и вошла в прихожую, на нее пахнуло знакомым теплом, запахом борща и старого паркета. Но сегодня этот запах был отравлен. В гостиной, за обеденным столом, уже сидели трое. Мать — во главе, бледная, с красными, опухшими веками. Справа от нее — Игорь, откинувшийся на стуле, с непроницаемым лицом. Слева — Вика, чье лицо пылало нездоровым румянцем, а глаза сверкали холодной ненавистью. Место напротив матери, «напротив всех», было оставлено для нее.
Алина сняла куртку, не торопясь повесила ее на крючок, прошла и села. Положила руки на стол. Спокойно оглядела каждого.
— Ну, — хрипло начала мать, не поднимая на нее глаз. — Все здесь. Теперь поговорим. Как взрослые, цивилизованные люди. Без адвокатов, без угроз.
— Какие угрозы, мам? — с фальшивым удивлением спросила Вика. — Мы не угрожали. Мы предлагали справедливое решение. А она… — она кивнула в сторону Алины, — она пошла к юристам! Против родной семьи! Представляешь?
— Представляю, — тихо сказала Лидия Петровна. — Аллочка, это правда?
— Правда, — кивнула Алина. — После того как мне предложили оформить дарственную на квартиру под угрозой суда, клеветы на работе и разрыва всех отношений, я решила проконсультироваться со специалистом. Чтобы знать свои права.
— Никто тебе не угрожал! — взвизгнула Вика. — Ты все в своей голове перекрутила! Мы заботились о семье!
— Заботились, — повторила Алина. Она достала из кармана телефон, положила его на стол. — Давайте я напомню, как именно вы заботились. Слово в слово.
Она запустила запись.
Сначала в динамике раздались звуки кафе — звон посуды, приглушенные голоса. Потом голос Алины, четкий и спокойный: «…Вы предлагаете мне оформить долю в моей новой квартире на вас, на Вику и на маму. Так?»
И голос Игоря: «Да. В идеале — равные доли…»
Алина смотрела на их лица. Вика побледнела, ее глаза стали огромными. Игорь медленно выпрямился на стуле, его челюсти сжались. Мать замерла, уставившись на черный экран телефона, будто загипнотизированная.
Запись продолжала играть. Голоса лились в гробовой тишине комнаты.
«…Мама будет жить в своей квартире, а ты будешь ей мешать… Ты хочешь, чтобы с ней из-за твоего упрямства что-то случилось?..»
«…Мы знаем, где ты работаешь… Думаешь, ему понравится, если к нему начнут поступать анонимные звонки…»
«…Ты сдохнешь в одиночестве в своих квадратных метрах…»
«…Суды такие тонкости не всегда разбирают… Особенно когда на одной стороне — пожилая, больная мать…»
Голос Вики, полный ненависти, звучал особенно отвратительно в тишине родной гостиной. Лицо Лидии Петровны исказилось от ужаса и стыда. Она смотрела то на Вику, то на Игоря, словно видя их впервые.
— Выключи! — прохрипел Игорь, когда прозвучали слова о «неблагодарном приобретателе». Его рука сжалась в кулак.
Алина не стала доигрывать до конца. Она нажала паузу. В тишине, которая стала еще гуще и тяжелее, было слышно лишь тяжелое дыхание Вики.
— Это… это подлог! — выкрикнула Вика, вскакивая. — Она все смонтировала! Она нас подставила!
— Запись сделана стандартным диктофоном смартфона, — спокойно сказала Алина. — Ее можно направить на экспертизу. Установить, что монтажа нет. Что это ваши подлинные голоса. — Она перевела взгляд на Игоря. — В этой записи достаточно для возбуждения уголовного дела по статье 163 Уголовного кодекса. Вымогательство. И по статье 119. Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью. Особенно ярко это прозвучало в твоих, Вика, словах про «сдохнешь в одиночестве».
— Ты смеешь… ты смеешь мне угрожать?! — Вика была на грани истерики. Она рванулась к столу, как будто хотела вырвать телефон, но Игорь грубо схватил ее за руку и усадил обратно.
— Сиди.
— Она же… она…
— Заткнись! — рявкнул он, и в его голосе впервые прозвучала не злость, а что-то вроде паники. Он уставился на Алину. — И что? Ты что, в полицию побежишь? На родного брата и сестру заявление напишешь?
— Если вы приблизитесь ко мне, к моей квартире или начнете реализовывать свои планы с клеветой на работе, я не только напишу заявление, но и передам эту запись, а также фотографии испорченного имущества, в правоохранительные органы. У меня уже есть консультация юриста, все документы подготовлены. Копии записей хранятся не только у меня.
Она говорила тихо, но каждое слово падало, как молот.
— Ты… ты монстр, — шумно выдохнула Вика, и по ее разгоряченному лицу потекли слезы. Но это были слезы не раскаяния, а бессильной ярости. — Из-за какой-то квартиры ты готова посадить нас? Родную кровь?
— Не из-за квартиры, — поправила ее Алина. — Из-за того, что вы переступили все границы. Вы не хотели договариваться. Вы хотели отнять. А когда я сказала «нет», вы решили сломать. Уничтожить. Вот против этого я готова идти до конца.
Она подняла глаза на мать. Та сидела, сгорбившись, закрыв лицо руками. Ее плечи мелко дрожали.
— Мама, ты все слышала. Ты хочешь жить с людьми, которые так разговаривают? Которые способны на такое? Которые ради денег готовы угрожать твоей же дочери?
Лидия Петровна медленно опустила руки. Лицо ее было старым, разбитым, по щекам текли слезы.
— Я не знаю… Я не знаю, что происходит… За что? Из-за денег? Из-за квадратных метров? — Ее голос сорвался. — Мы же семья… Папа бы…
— Папы нет, — жестко и четко сказала Алина. — И семьи, судя по всему, тоже больше нет. Есть я. И есть они, которые хотят то, что мое. И ты, мама, встала на их сторону, когда промолчала. Когда попросила меня «подумать». Ты знала, на что они способны.
— Я не знала! — всхлипнула мать. — Я думала, вы просто ссоритесь… Я не думала, что они… что они ТАК…
— А теперь знаешь, — сказала Алина. Встала. Она больше не могла здесь сидеть. Воздух был отравлен. — Мое решение окончательное. Я разрываю с вами все отношения. Никаких контактов. Не звоните, не пишите, не приходите. Ключи от моей квартиры я поменяла. Если кто-то из вас появится у моей двери, я вызову полицию. Если начнется травля на работе или в интернете, я обращусь в правоохранительные органы с этой записью. Путь открыт.
Она взяла телефон со стола.
— И последнее. Мама, ты можешь остаться здесь, с ними. Это твой выбор. Но знай, что с этого момента у тебя одна дочь. Та, что сидит слева. Прощай.
Она повернулась и пошла к выходу. В спину ей ударил истеричный вопль Вики:
— Убирайся! Убирайся и не возвращайся! Ты больше не моя сестра! Ты — никто! Пустое место!
Потом голос Игоря, низкий и злой:
— Ты пожалеешь об этом. Клянусь, ты пожалеешь.
А последним, что она услышала, уже надевая куртку в прихожей, был горький, надрывный плач матери. Но не зов, не просьбу остановиться. Просто плач. Звук окончательного поражения и распада.
Алина вышла на лестничную площадку, за ней хлопнула дверь. Она не стала ждать лифта, пошла вниз по ступенькам. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, но на душе было пусто и холодно. Как после тяжелой, изматывающей операции, когда боль еще не пришла, но ты уже знаешь, что пережил самое страшное.
Она села в машину, завела мотор и долго сидела, глядя в темное окно подъезда, где светились знакомые окна. Там, за одним из них, рушился мир ее детства. И рушился навсегда.
Она медленно тронулась с места и поехала. Не в новую квартиру, где ждали следы вчерашнего разгрома. Просто ехала по ночному городу, куда глаза глядят. Ей нужно было время. Чтобы осознать, что только что произошло. Чтобы понять, что с этого момента ее жизнь разделилась на «до» и «после». И в «после» не было места тем, кого она раньше называла семьей.
Она была абсолютно одна. Но впервые за долгие годы эта мысль не вызывала в ней паники. Вызывала лишь тихую, ледяную решимость выжить. Во что бы то ни стало.
Глава 8: «Тишина»
Прошел месяц. Тридцать дней, прожитых как в плотном, звуконепроницаемом коконе. Алина вернулась в свою новую квартиру в понедельник вечером, после той роковой воскресной встречи. Следы праздника все еще лежали тяжелым грузом на полу и стенах, но теперь они казались не оскорблением, а лишь тактическим ущербом на поле боя, который предстояло ликвидировать.
Она не стала торопиться. На первом же утро вызвала бригаду, специализировавшуюся на послеремонтной уборке. Два мускулистых парня в униформе, без лишних слов и любопытных взглядов, за день превратили хаос в стерильный порядок. Они отдраили полы до первоначального блеска, отмыли окна, стены, вывезли мешки мусора. Они были безликими исполнителями, и Алина была им за это благодарна.
Когда они ушли, она осталась в пустом, сияющем пространстве. В тишине, которая впервые была по-настоящему ее. Никаких голосов, никакой музыки, только равномерный гул холодильника и далекий городской шум за окном. Эта тишина не давила. Она обволакивала, как защитный слой.
На следующий день пришел мастер-отделочник, рекомендованный тем же агентом по недвижимости. Он осмотрел стену в спальне, постучал по детскому рисунку и покачал головой.
— Глубоко. Простая покраска не скроет, будет пятно. Нужно шпаклевать по-новой этот участок, заново грунтовать, затем красить всю стену, чтобы тон идеально сошелся.
— Давайте, — коротко сказала Алина.
Пока он возился со шпаклевкой, она сама занялась шторой. Аккуратно сняла ее с карниза, отвезла в химчистку премиум-класса. «Попробуем, — сказал приемщик, разглядывая пятно от обуви, — но не гарантирую. Мог въесться пигмент». Она просто кивнула. Это было поле битвы, и эти следы — ее трофеи. Она была готова оставить их, если потребуется.
По вечерам она работала. Точнее, делала вид, что работает. Открывала ноутбук, отвечала на письма, но мысли были далеко. Она прислушивалась к звукам в подъезде, вздрагивала от каждого гудка лифта, подходила к глазку с камерой. Но на лестничной площадке появлялись только соседи. Ни Вики, ни Игоря. Никаких анонимных писем, звонков на работу не поступало. Война, которую они обещали, замерла на старте, парализованная силой тех самых записей. И это молчание было красноречивее любых угроз.
Через неделю стена в спальне была готова. Совершенно ровная, матовая, безупречно белая. Алина провела по ней ладонью. Гладко, холодно. Никакой памяти. Она поставила к этой стене свою кровать. Штора вернулась через десять дней — пятно ушло почти полностью, остался лишь едва уловимый полупрозрачный след, который был виден, только если знать, где искать. Она повесила ее обратно.
В ее новой, отлаженной жизни появился ритм. Работа. Магазин. Спортзал. Чтение на широком подоконнике. Она ни с кем не обсуждала случившееся. Коллеги заметили ее новую замкнутость, но списали на усталость. Она сменила номер мобильного, оставив старый на другом телефоне, который молчал. Единственной, кто имел ее новый номер, была адвокат Анна Сергеевна.
— Они затихли, — сказала та на их единственной плановой встрече. — Это хороший знак. Значит, угрозы были блефом, рассчитанным на вашу панику. Зная, что у вас есть рычаги, они не решаются действовать. Но бдительность не теряйте.
Алина и не теряла. Она установила вторую камеру, с видом на подходы к подъезду, и связала ее с телефоном. Это не было паранойей. Это было разумной мерой предосторожности. Мир за стенами ее квартиры перестал быть враждебным, но оставался потенциально опасным.
Единственным щемящим звуком в этом новом мире был голос матери. Вернее, его отсутствие. Лидия Петровна позвонила на старый номер лишь однажды, через две недели. Алина увидела знакомые цифры на экране и, стиснув зубы, взяла трубку. Молча.
— Алло… Аллочка, это я… — голос матери звучал старчески, слабо. — Я просто… хотела узнать, как ты. — Пауза. — Ты там одна… Мне страшно за тебя.
Алина не ответила. Она слушала это дыхание в трубке, это привычное, давящее чувство вины, которое пыталось прорваться сквозь броню. Но броня выдержала.
— Я знаю, ты меня слышишь… Прости… прости меня, доченька… Я все испортила… — Послышались всхлипы.
Алина медленно, не глядя, положила палец на красную кнопку. Разговор прервался. Больше звонков не было. Потом, через несколько дней, пришло СМС на тот же старый номер. Одно-единственное, без знаков препинания, будто выдохнутое с последним усилием: «Я тебя не прощу».
Алина прочла это сообщение, стоя у того самого окна в гостиной. Она ждала, что слова вызовут боль, слезы, сомнения. Но пришло лишь холодное, горькое понимание. Это была не обида. Это был приговор. Приговор ей со стороны матери за то, что она посмела выйти из-под контроля, за то, что разрушила удобную для всех семейную конструкцию, где Алина всегда была тем, кто уступает. Мать не могла простить не потери дочери, а потери своего статуса миротворицы и жертвы обстоятельств. Это СМС было отречением. Окончательным и бесповоротным.
Она удалила сообщение. Потом удалил и сам номер матери из старого телефона. Цепь, державшая ее прикованной к прошлому, лопнула с тихим, почти неслышным звоном.
И вот теперь, спустя месяц, она сидела на том самом подоконнике, завернувшись в мягкий плед. В руках у нее была большая керамическая кружка с горячим чаем, пар от которого поднимался в прохладный воздух комнаты. Была глубокая осень. За окном, в черном бархате ночи, горели бесчисленные окна других домов, мигали огни машин, тянулись нити уличных фонарей. Там, в этом огромном городе, жили миллионы людей со своими историями, драмами, радостями. И у нее была теперь своя.
Она сделала глоток чая. Обожгла язык, но это было приятно. Ощущение было живым, настоящим.
Квартира вокруг нее не была просто квадратными метрами. Она была свидетелем. Свидетелем предательства и свидетельством выживания. Каждая царапина на полу (те, что не смогли отмыть), едва заметный след на шторе, идеально ровная стена в спальне — все это были страницы ее личной истории. Невеселой, недоброй, но ПРАВДИВОЙ.
Она подумала о Вике и Игоре. Где они сейчас? Скорее всего, кипят от злости, строят новые планы, которые так и не решатся привести в действие. Они были хищниками, привыкшими к легкой добыче. Столкнувшись с сопротивлением, они отступили в свою берлогу, чтобы лизать раны. Они не исчезли из ее жизни. Они просто перестали быть в ней главными действующими лицами.
Она подумала о матери. Сжалось сердце, но не разорвалось. Была грусть. Глубокая, как колодец, грусть по тому, чего не было и уже никогда не будет. По иллюзии семьи, которую она так долго носила в себе. Но не было больше той всепоглощающей боли, которая не дает дышать. Эта боль превратилась в тихую, принятую печаль. Как по человеку, который ушел очень давно.
Тишина в квартире была абсолютной. Но это не была тишина пустоты или забвения. Это была тишина после бури. Тишина обретенного, выстраданного покоя. Тишина, в которой наконец-то можно было услышать себя. Собственные мысли. Собственные желания. Простые, как этот чай вечером у окна. Как желание купить наконец тот диван, о котором она мечтала. Или завести цветок. Или просто лечь спать, не боясь звонка в дверь.
Она допила чай, поставила кружку на стол. Встала, подошла к большому окну и приложила ладонь к холодному стеклу. От ее прикосновения остался мутный отпечаток.
Она смотрела на город, на его бесконечную, равнодушную, прекрасную жизнь. Она была здесь. В своей крепости. Со своими ранами и своей победой. Одна. Но не одинокая. Потому что впервые за долгие годы она была в мире и согласии с той, кого видела в отражении стекла. С самой собой.
Она выключила свет в гостиной и пошла в спальню. Завтра был понедельник. Обычный рабочий день. Впереди была жизнь. Не та, о которой она мечтала когда-то, в детстве, представляя большую и дружную семью. Другая. Ее собственная. Свободная. Выстраданная. Настоящая.
И этого было достаточно. Больше чем достаточно.