Они собрались быстро. Слишком быстро — так слетаются птицы на крошки хлеба, брошенного щедрой рукой на землю.
Едва прошли похороны, едва венки были убраны с могилы моего дяди, как мой телефон стал разрываться от звонков: звонили родные тёти, двоюродные братья и сестры- все те, кого я не видела годами.
Все утешали меня, произносили слова соболезнования, вздыхали в трубку, но между паузами я явно чувствовала другое: нетерпение.
Самый лучший дядя
Моя дядя Слава умер в начале марта, тихо, ночью.
Я была рядом: держала его за руку, слушала, как редеет его дыхание, как становится еле слышным пульс.
Он посмотрел на меня в последний раз — без страха, без жалоб, — и прошептал:
— Я благодарю тебя, моя миленькая. Мы всё с тобой, Катюша, сделали правильно.
Тогда я ещё не знала, как скоро эти слова станут моей стеной и опорой.
Дом, в котором мы жили, был старый, довоенной постройки, с высокими окнами и тяжёлыми дверями. Мой дядя любил его всем сердцем: половицы, скрипящие под ногами, облупившуюся лепнину, тёплый подоконник, где он по-стариковски выращивал фиалки. Я приехала к ниму по его приглашению после своего развода, чтобы ухаживать за ним. Остальные родственники практически отказались от старого больного старика, а если появлялись, то очень-очень редко.
Правда, иногда они звонили, чтобы убедиться, что он еще жив.
И исчезали снова.
А дядя Слава ждал их. Любил. Скучал. Тосковал. И понимал, что им нет никакого дела до него. Его завещание, в котором он завещал каждому из родственников что-то из своего имущества, давно лежало в его шкафу, заверенное нотариусом.
Мне было жаль его до слёз. Я была благодарна ему за то, что он приютил меня, утешил и пожалел после тяжелого развода. Нам было хорошо друг с другом- дяде и племяннице, двум брошенным всем остальным миром людям. Я ухаживала за ним, лечила, кормила, убирала, готовила, а он сухими бледными губами рассказывал мне потрясающие истории из своей жизни.
Делёжка
Через неделю после похорон тётя Нина, его родная сестра, позвонила первой.
— Нам надо собраться, — сказала она деловито. — Обсудить наследство. Всё-таки мы- его семья.
Слово «семья» прозвучало так, будто речь шла о коммерческом предприятии.
Мы встретились в дядиной огромной квартире. За большим столом, покрытым клетчатой скатертью.
Я смотрела, как рассаживаются родственники, и чувствовала себя сторонним наблюдателем. Тетя Нина с дочкой Олей, родной брат дяди- Владимир с женой и сыном Олегом… За последние пять лет они ни разу не навестил дядю Славу.
Сейчас они осматривали квартиру оценивающими взглядами, будто прикидывали цену каждой комнаты, каждой вещи.
— Ну что, — начал дядя Владимир, — давайте по-честному. Квартира хорошая, район приличный. Мы - родственники первой линии. Поэтому делить будем поровну.
— Справедливо, — подхватила тётя Нина. — Мы же не чужие друг другу. Всё по закону.
Я молчала. Смотрела в окно, где качались ещё голые ветки тополя. Дядя всегда говорил, что весной они похожи на тонкие дрожащие женские руки, тянущиеся к небу.
Они говорили долго. О процентах, долях, возможной продаже. Иногда кто-то бросал на меня быстрый взгляд — как на помеху, которую пока не знают, как убрать. Меня словно не существовало в этом разговоре, хотя я сидела рядом, наливала чай, подавала печенье. Конечно, они не брали меня в расчет, ведь я – пятое колесо в телеге, дочка его троюродной сестры.
После их ухода в квартире стало непривычно тихо. Я села на диван и закрыла глаза. Передо мной вдруг встало другое воспоминание: осень прошлого года, дядина комната, запах лекарств и яблок. Он лежал, укрытый пледом, и долго смотрел в потолок.
— Знаешь, — сказала он тогда, — а ведь я никому из них не нужен. Только тебе, Катюшка…
Я пыталась его успокоить, говорила, что все заняты, что любят его. Он слабо улыбнулся.
— Любовь — это не слова. Это - действия...
Через неделю после этого разговора он настоятельно попросил меня повезти его к нотариусу. Мы шли медленно, я держала его под руку, понимая, насколько он ослаб и высох.
Но глаза у него были ясные и решительные.
— Я хочу переписать завещание, — сказала он нотариусу у него в кабинете, где пахло дорогой кожаной мебелью. – И теперь это будет дарственная, чтобы никто её не мог оспорить.
Я не ожидала и пыталась возразить, но он остановила меня взглядом.
— Не спорь. Это будет справедливо.
Мы оформили дарственную, и дядя попросил никому не говорить об этом.
— Пусть будет спокойно, — сказал он. — Без суеты.
Я никогда его не забуду!
И вот теперь, сидя в пустой квартире, я понимала, какой это был мудрый поступок со стороны моего дяди.
Через два дня родственники приехали снова. Они снова спорили, делили что-то, обсуждали ремонт, возможных покупателей и даже мебель. Я слушала их вполуха, отмечая, как быстро исчезла их показная скорбь, уступив место холодным расчётам.
— Надо идти к нотариусу, — решительно сказала тётя Нина . — Открывать дело.
- Не надо. Дядя Слава сделал дарственную на квартиру на меня, - тихо сказала я.
В комнате наступила мертвая тишина.
— Как это? — переспросил дядя Владимир.
- Дарственная составлена и заверена у нотариуса три года назад. Наследница всего имущества- я. В полном объёме.
Повисла пауза — густая, вязкая. Я услышала, как кто-то шумно выдохнул.
— окрутила старика! Обвела вокруг пальцев! Мы будем это оспаривать! – срываясь на визг, закричала тетя Нина.
— Напрасно. Всё оформлено по закону, — спокойно ответила я, хоя внутри я готова была провалиться сквозь землю.
Они смотрели на меня во все глаза, и в их взглядах было всё: удивление, злость, обида, растерянность, ненависть.
— Ты знала? — спросила дочка тети Нины Оля.
— Да, — ответила я.
— И молчала?
Я кивнула.
— Как ты могла? —снова взвилась тётя Нина. — Это нечестно!
Я вдруг почувствовала усталость — не физическую, а эмоциональную, глубокую, многолетнюю.
— Нечестно — это когда человек лежит больной, а к нему никто не приходит. Нечестно — это когда человека вспоминают только после смерти, и то в контексте вступления в наследство.
Они оскорбляли меня, говорили ещё что-то, но я почти не слышала. В голове звучал спокойный дядин голос: «Ты всё сделала правильно».
Когда родня исчезла, я так и не заметила. Первое время они еще скандалили и угрожали мне. Убедившись у нотариуса в невозможности оспорить дарственную, они исчезли из моей жизни окончательно.
Телефон замолчал. Я осталась одна в квартире моего дяди Славы — но впервые без ощущения, что должна оправдываться перед кем-то.
Я не стала продавать дом. Отремонтировала кухню, оставив старый стол. Посадила новые фиалки на подоконнике. Иногда мне кажется, что дядя где-то рядом — в скрипе половиц, в вечернем свете, падающем на стены.
Иногда я думаю о том, как легко люди путают родство с правом. И как редко вспоминают, что наследство — это не только стены и метры. Это память. Забота. Присутствие. И любовь.
Родня делила наследство, и ей было плевать на дядю. А я была рядом с ним до самого конца, отдавая ему свою любовь и благодарность. И, пожалуй, это и есть самое честное, что можно было для него сделать.
