Оставим на время Ганса, благо с ним ничего, заслуживающего нашего внимания, не происходит. Я вот о чем: есть в романе удивительные страницы и даже целые главки, например, главка под говорящим названием «Изыскания» в главе пятой, наполненные таким удручающе пресным немецким умствованием, что простодушному читателю становится неловко от этой «философии». Ну, тут уж ничего не сделаешь – это фирменный стиль автора, характерный и для других его произведений, в особенности для романа «Доктор Фаустус», о котором, возможно, у нас еще пойдет речь. А, возможно, и нет. О «Будденброках» и «Смерти в Венеции» мы обязательно поговорим, а насчет «Доктора» – не уверен, уж больно неоднозначное впечатление осталось от стародавнего прочтения.
Возвращаемся к «Волшебной горе».
Порой забавны и почти всегда едки замечания автора по поводу национальных особенностей пациентов санатория; более всего достается нашим соотечественникам: эти дети «московитской Монголии» не носят белья, едят с ножа, в уборной свинячат, и скифы они, и парфяне (с клеймом «скифы» я еще могу примириться – спасибо Блоку, но парфяне! это уж ни в какие ворота не лезет), и глаза у них, даже у очаровательной мадам Шоша, в которую влюблен Ганс, «киргизские». Допускаю, что в своей жизни автору довелось встречаться и общаться с русскими, допускаю даже, что это общение оставило у него не самые приятные впечатления, что и нашло впоследствии отражение в романе, но никак не могу предположить, что ему посчастливилось не только увидеть, но и свести знакомство с живым киргизом; мы сами-то до недавнего времени были знакомы с этим трудолюбивым народом лишь по книжке «Сказки народов мира». Прошелся автор и по поводу русского языка, «бескостного» по его терминологии. В пику ему можно заметить, что немецкий язык «костляв».
Промежуточный вывод: никакой ум, даже помноженный на образованность, не может излечить немца от природной тупости и чванства, которые, нет-нет, да и высунут на свет Божий свои свиные уши.
Но с кое-какими замечаниями автора, предусмотрительно вложенными им в уста «европейца» Сеттембрини, можно согласиться. Например, вот с таким: «Азия затопляет нас. Куда ни глянешь – всюду киргизские (в оригинале «татарские», то татар мы более или менее переварили, а вот переварить нашествие мигрантов из Средней Азии нам вряд ли под силу, скорее они нас переварят) лица». Хочу подчеркнуть – написано ровно сто лет назад. Хотя под татарами он подразумевает нас, русских, но какой провидец!
Теперь возвращаемся к Гансу – в последний раз.
Война! Она вырвала его из объятий волшебной горы. И не только его, но и многих других пациентов мужского пола: они вдруг вспомнили, что у них есть национальность и требовательное Отечество и, забыв о болезнях, бросились на его защиту.
И вот уже Ганс в мокрой тяжелой шинели с ранцем из телячьей кожи за спиной, с винтовкой в руке, с каской на голове, в обмотках и солдатских башмаках, бежит по раскисшему вспаханному полю неведома куда, то есть навстречу своей судьбе, скользит, падает, пригибается от свиста летящих над головой снарядов…
Счастлив ли он? Не могу сказать. Но он – живет!
Между строк. О том, что происходило с германскими солдатами на полях Первой Мировой войны, вы можете узнать из произведения другого немецкого писателя.
Погибнет Ганс или выживет в этой бойне – дело темное, судьба ведет его за пределы рассматриваемого здесь художественного произведения. Мы же можем лишь констатировать, что жизнь, хотя и грубо, в виде войны, но все же разбудила его от сна разума. Как и автор, мы не беремся осуждать его или хвалить, но можем присоединиться к мнению автора, что человек все-таки должен прожить отмеренную ему жизнь с ее трагедиями, радостями, разочарованиями, болезнями, любовью, тревогами, волнениями, счастливыми и грустными минутами, и умереть в положенный срок, а не заворачиваться в ватный кокон наподобие личинки жука-шелкопряда, высокомерно отказываясь от предложенного ему блюда на том основании, что оно недостаточно изысканно сервировано или у него отсутствует аппетит.
Вместо послесловия. Рекомендация начинающим литераторам.
Если неудержимая, страстная и беспощадная графомания, являющаяся, безусловно, благодатной почвой для выращивания девятисот страничного романа, хотя бы частично осеменена литературным даром, и, в значительной мере, – образованностью и вытекающей отсюда способностью мыслить, да к тому же отшлифована культурой, то на выходе можно пожать «Волшебную гору».
Если вы, в самообольщении своем, полагаете, что уже обладаете этим набором качеств, то не спешите усаживаться за письменный стол – потребуется еще досуг и материальная обеспеченность в известных пределах.
Если же все вышеперечисленное у вас в наличии – дерзайте. Но, если вы человек честолюбивый, я должен предупредить: не надо надеяться на то, что вашу главу осияет нимб славы, подобный тому, что осиял некогда главу Томаса Манна: пик его известности и почитания в литературных и окололитературных кругах пришелся на двадцатые-пятидесятые годы прошлого века, и с тех пор слава его потускнела, и продолжает тускнеть; каждому следующему поколению читателей он все менее интересен, и вскоре, как мне кажется, его творчество станет предметом внимания лишь профессионалов. Дело в том, что планка качества литературы в его произведениях поставлена на недостижимую для нынешних читателей-зумеров (или как их еще называют?) высоту.
Так что, если и выйдет из-под вашего пера нечто подобное «Волшебной горе», что уже будет являться чудом, славы, подобной славе Перумова, Лукьяненко и Дарьи Донцовой, вы не пожнете.
Хотя, возможно, Водолазкин Евгений, в произведениях которого «оживляж» и серьезная литература смешаны в условно (то есть в условиях нашего времени) приемлемой пропорции, послужит вам ориентиром и маяком.