Но даже и эти личности, образованные, мыслящие, самобытные и самостоятельные, увлекающиеся полемисты, слегка бравирующие своим интеллектом, не выстояли под разрушительным, разлагающим, поистине демоническим, дыханием волшебной горы. Меж ними состоялась в высшей степени бессмысленная, совершенно беспричинная и неразумная… дуэль (разумных дуэлей, по нашему мнению, быть не может; разумная дуэль – это всегда убийство).
Дуэль? – изумитесь вы, и будете совершенно правы, ибо ничего кроме изумления это событие ни у читателей, ни у непосредственных свидетелей его, вызвать не может. Раз уж зашла речь об этом глупейшем поединке, докладываю о его результатах: благородный гуманист Сеттембрини, стреляя первым, выстрелил в воздух, тем самым существенно ограничив выбор своему противнику. Саркастический и циничный иезуит Нафта, обругав оппонента «трусом», выстрелил себе в голову. Осторожно предположу, что, возможно, отравляющее дыхание горы сыграло здесь не самую решающую роль; возможно, причина и не столь романтическая, а дело просто в том, что Нафта был неизлечимо болен, и болезнь стремительно прогрессировала.
Кстати говоря, сто лет, прошедших со времени написания романа, дают нам в высшей степени приятную и поучительную возможность оценить способности Манна-Нострадамуса. Что выросло из либерализма и что – из диктатуры пролетариата мы сейчас видим. Главное – сделать правильные выводы из прошедшего. Хотя, кажется, это никому и не удавалось.
Помимо прохождения образовательного курса и самосовершенствования под руководством двух противоречивых наставников Ганс Касторп ощущал и другие, более приятные прикосновения жизни.
Так, в частности, его рыцарски дистанционное, но неотступное обожание мадам Шоша было в конце концов ею замечено, оценено и, по некотором колебании и размышлении, вознаграждено совершенно естественным, а не дистанционным способом. После чего мадам Шоша покинула санаторий по причинам не имеющим отношения к допущенному ею маленькому прощальному сумасбродству, а когда вернулась по прошествии года (влюбленный и верный Ганс ждал, не теряя надежды на продолжение приятных и почетных, так как мадам Шоша была признанной первой красавицей санатория, отношений), то была уже не одна – ее сопровождал мощный старик, голландец, мингер Пеперкорн, устоять против которого и вернуть себе расположение мадам у нашего скромного героя шансов не было. Подробности этой маленькой драмы ищите в первоисточнике.
Справедливости ради добавим, что исходивший от мингера, от его внешности, от его косноязычия, от его царственных манер, сумасшедший поток обаяния обезоружил, затмил и завертел вокруг мингера и более состоятельных в интеллектуальном плане людей чем наш герой, таких как Сеттембрини и Нафта. Пылкий Сеттембрини ревновал к влиянию мингера на общество, но невольно подчинялся ему, вышколенный в иезуитском колледже Нафта сохранял привычное спокойствие.
В качестве дополнительных доказательств, что Ганс не совсем устранился от тепла жизни, привожу следующие факты: однажды он, еще при живом кузене, увлекся собиранием гербариев, накупил специальных книг по горной флоре, альбомов для высушивания образцов и соответствующих инструментов. Увлечение это, поглощая все его небольшие досуги, продлилось не менее года.
В другой раз он, при виде молодых веселых лыжниц-курортниц в кокетливых шапочках, в белых свитерах и спортивных брючках, что громко и непринужденно болтая, с лыжами и палками в руках, стайкой прошли мимо него по дороге, ведущей в деревню, увлекся лыжным спортом; втайне от руководства санатория обзавелся необходимой амуницией, которую по договоренности с деревенским портным благоразумно хранил в его лавке, подальше от нескромных глаз коллег-больных и персонала лечебного учреждения; не без труда освоил технику хождения по равнинам и спуска с горных склонов, и отправлялся порой в достаточно далекие одинокие путешествия, напутствуемый добрыми пожеланиями итальянца, довольного такими проявлениями живого духа у своего воспитанника. Одно из них оказалось совсем не безопасным, и, породив в сердце нашего героя бурю эмоций, главной из которых был страх за свою жизнь, отбило у него тягу к подобным вылазкам.
Однажды Ганс, будучи по своей натуре, добрым и внимательным человеком, способным к искреннему состраданию, решил каким-нибудь образом, по возможности, облегчать участь тяжелобольных пациентов. Скромный букет цветов ко дню рождения или именин, непритязательный визит к одру больного со словами утешения и надежды, иные знаки внимания к людям, лишенным даже тех маленьких радостей жизни, что были доступны «ходячим» больным… При содействии гофрата и медицинского персонала он завязал знакомства с тяжелобольными, и они с благодарностью принимали его благовоспитанное участие.
При этом он испытывал «блаженное чувство какого-то расширения своего существа и радости от сознания пользы и внутренней значительности своих добрых дел – правда, втайне к этому примешивалось и некоторое самодовольство от того, что его поведение такое безупречно христианское, хотя христианство это было столь скромным, добродетельным и достойным всяческой похвалы, что против него ничего нельзя было возразить…»
Но с течением времени дыхание жизни становилось все более прохладным. На смену лыжному спорту и гербариям, требовавшим известной подвижности и известных усилий, пришли пасьянсы, настольные игры и музыка, для наслаждения которыми не требовалось ни подвижности, ни усилий. После смерти Иоахима были заброшены и визиты к тяжелобольным.
Наиболее счастливым состоянием его жизни стало вечерние лежание на балконе в удобнейшем шезлонге, сопровождаемое прослушиванием заранее подобранной музыки и курением любимых сигар. Прекрасный вид на темнеющие склоны гор и долину, и лежащую в ее ласковых объятиях деревню, радующую наблюдателя россыпями веселых огоньков и смягченными расстоянием звуками, придавал полную законченность этому невинному наслаждению. Полная идиллия! Между тем время все подавало и поддавало ходу так, что даже в дни летнего солнцеворота Ганс, лежа в шезлонге, навострив уши и с сигарой в зубах, полностью отдавал себе отчет в том, что до осеннего равноденствия рукой подать.
Отмена чувства реального времени, наряду с легкостью, приятностью и беззаботностью «безжизненной жизни» наверху, была важной составляющей той условной компенсации, в праве на которую в глубине души были убеждены все больные, и которая позволяла им в какой-то степени примириться со своим положением, с отказом, вынужденным или добровольным, бессознательным или осознанным, от радостей и горестей равнинного бытия.
Любителям пейзажей на заметку: в главе шестой есть главка под названием «Снег», на тридцати трех страницах которой речь идет (с исключительной художественной силой) именно о снеге, и ни о чем более. В этом снеге потерялся наш герой во время одной из своих лыжных прогулок. Он уже готовился попрощаться с жизнью, не выдержав безмолвного натиска стихии, но выручил счастливый случай. После этого эпизода он и охладел к лыжному спорту.
Продолжение следует.