Для того, чтобы описать первые две недели пребывания Ганса в санатории автору потребовалось приблизительно двести страниц. Это может отпугнуть и самого завзятого библиофила. Но затем текст стал пожиже: целые месяца умещались на одной-двух страницах, в соответствии с теорией автора, что однообразное время движется быстрее и незаметнее; ничего более однообразного, чем длительное пребывание в уединенном санатории, среди одного и того же окружения, в одном и том же интерьере, в неизменяющемся тесном мирке, границы которого описаны окружностью не более мили в диаметре, а границы между временами года почти стерты, невозможно себе представить.
Так и прошли, пробежали, проскользили, пролетели семь (!) лет.
Мы не можем сказать, что все это время наш герой находился в каком-то вакууме и дыхание жизни вовсе не касалось его. По его собственному признанию он за первый же год пребывания в санатории поумнел больше, чем за всю предшествующую жизнь. Возможно, дело тут в том, что он впервые в жизни получил досуг и стал размышлять о всяких пустяках, которые прежде совершенно не шли ему в голову. Как мы уже упоминали выше, он был человек неглупый и любознательный, но не имевший привычки к размышлениям, особенно к размышлениям над понятиями отвлеченными, не имеющими отношения к «хлебу насущному». Здесь же, «на горе», он пристрастился к «умным» разговорам и размышлениям, и даже стал получать от этих процессов удовольствие.
Не скроем, что эти полезные изменения произошли в нем не без помощи со стороны; без этой помощи, будем откровенны, они вряд ли бы и произошли. Виновниками этой помощи стали два образованных умных эрудированных человека, два непримиримых полемиста, товарищи Ганса по несчастью, итальянец Сеттембрини и еврей Нафта. Сеттембрини в соответствии с исповедуемой им европейской либеральной идеей был масон, Нафта – иезуит. К иезуитам его привело стечение жизненных обстоятельств. Поднявшись, благодаря своим личным качествам и поддержке Ордена, с самого дна жизни, которое находилось в то время в одном еврейском местечке на территории нынешней Украины, он хранил верность заветам отцов-иезуитов. Оригинальный ум с наклонностью к парадоксам и отвращением к бесспорным истинам, соединенный с фундаментальным классическим образованием и иезуитской идеологией – вот кто такой был Нафта. Достойный соперник моралисту, интеллектуалу и леваку Сеттембрини.
Их философско-футуристические и одновременно нравоучительные, направленные на воспитание чувств молодого Касторпа, диалоги всегда занимательны и не всегда понятны.
Всегда занимательны в силу того, очевидно, что были обернуты в блестящую упаковку; нам же, невеждам, нравится все блестящее, блестящей упаковке мы готовы простить даже сомнительное содержание.
Не всегда понятны по той же причине – по нашему невежеству.
Каждый из спорщиков, а всякий диалог у них обязательно превращался в спор – они не могли прийти к единому мнению ни по одному вопросу, претендовал на роль наставника молодежи. Сеттембрини – явно, Нафта – скрытно. Насколько я уловил, масон «топил» за глобализм и либеральную повестку, а иезуит – за диктатуру пролетариата, террор и тотальную дисциплину. При этом каждый из них, в особенности итальянец, испытывал ревность к успехам оппонента в деле воспитания и влияния на нашего юношу.
Хотя Сеттембрини и желал владеть его душой безраздельно, но, надо отдать должное Гансу: он всегда старался, насколько мог при отсутствии опыта отвлеченного мышления, критически осмысливать то, что поочередно старались внушить ему «воспитатели».
При малейших признаках самостоятельности воспитуемого масон закипал, иезуит сохранял хладнокровие.
Чтобы снять с себя всякие обвинения в искажении и непонимании сути позиций, непримиримо и яростно отстаиваемых обоими спорщиками, приведу наиболее яркие и характерные на мой взгляд цитаты из их речей.
«Сеттембрини изображал дело так, что в основе борьбы за господство на земле лежат два принципа: сила и право, тирания и свобода, суеверие и знание, принцип косности и принцип кипучего движения вперед, прогресса. Первый можно назвать началом азиатским, второй – европейским, ибо именно Европа – родина бунта, критики и преобразующей деятельности, тогда как Восток является воплощением неподвижности и бездеятельного покоя».
Вот и вся теория: ничего нового, столетняя жвачка.
Нафта: «Не спорю, эпоха Ренессанса породила все то, что именуется либерализмом, индивидуализмом, гуманистической гражданственностью и так далее – это мне достаточно известно; …но «воинственная», героическая юность этих идеалов давно миновала, идеалы эти мертвы или, вконец одряхлев, находятся ныне при последнем издыхании. Те, кто бросят их в мусорную яму истории, стоят у порога. …Принцип свободы за пятьсот лет выполнил свое назначение и изжил себя. На смену ему идут категорический приказ, железная спаянность, дисциплина, самопожертвование, отрицание собственного «я», насилие над личностью. …Не освобождение и развитие личности составляют тайну и потребность нашего времени. То, что ему нужно, то, к чему оно стремится и добудет себе, это… террор».
Кажется, и это прошло.
Не могу не уделить несколько строк вопросу о порке, как средстве воспитания в педагогике и средстве дознания в правосудии, который был поднят в одном из споров. Масон решительно высказался против применения этой варварской меры, взывая к человеческому достоинству, гуманизму и к прочим привлекательным, но не конкретным категориям. Неудивительно, что иезуит немедленно выступил в пользу порки, хотя «мрачная дерзость его утверждений всех несколько смутила». По его словам выходило, что болтать о человеческом достоинстве в данном случае просто нелепо, ибо вместилищем истинного достоинства является дух, а не плоть, и так как человек чересчур даже склонен извлекать все радости жизни из тела, то наносимая телу боль весьма подходящее средство, чтобы отбить у него охоту к чувственным наслаждениям и обратить его помыслы, так сказать, от плоти к духу, дабы дух вновь восторжествовал.
Признаюсь, я получил от этого опуса чисто эстетическое удовольствие. Изящно изложено! Логика безукоризненная.
Чтобы добить оппонента, Нафта добавил: «…Поскольку Господь Бог, карая нас за первородный грех, подверг наше тело стыду и сраму тления, в конце концов не такая уж беда, если это же самое тело когда-нибудь и высекут, – подумаешь какое оскорбление величества!»
Тяжело было прекраснодушному гуманисту-прогрессисту противостоять саркастическому и трезво мыслящему духовному лицу. В полемике ведь часто побеждает не тот, кто прав, а тот, кто сильнее дотронется до нашего бессознательного.
Продолжение следует.