Что же произошло с нашим героем, да и, не будем скрывать, со многими иными пациентами высокогорного санатория? Что их околдовало, усыпило их чувства, охладило сердца, опошлило и приземлило мечты? Как попали они в лапы к «демону тупоумия»?
Будем разбираться.
Колдовское очарование горы, если его добросовестно препарировать, складывалось из многих факторов, которые так комплексно, так непрерывно и в то же время так гармонично и плавно, и прямо и косвенно, объединенным усилием, воздействуют на психику излечивающихся, что избежать его влияния и остаться «неповрежденным» душевно не представляется возможным (физическое здоровье при этом вовсе не гарантировано).
Главный фактор – это, конечно, «правильный» образ жизни, нечувствительно, ненасильственно, мягко, но, тем не менее, совершенно безапелляционно, безальтернативно, как будто предлагаемый, а на деле жестко предписываемый каждому обитателю заведения. Не исключая даже и персонала, освобожденного лишь от неизбежных лечебных процедур. Напрашивается негуманное определение: «режим».
Вот он.
Приемы пищи строго в одно и то же время пять раз в день; еда обильная, сытная и вкусная. Неспешные и недальние прогулки по известным маршрутам: по санаторному саду; «вниз», то есть просто в близлежащую деревню; «на курорт», то есть в ту же деревню, но с посещением курзала или иных увеселительных заведений; в лес; к водопаду. Повсюду – аккуратные посыпанные песком дорожки, постоянно поддерживаемые в надлежащем состоянии, и удобные скамейки именно в тех местах, откуда гарантированно открываются самые впечатляющие альпийские открыточные виды. Один лишь водопад имеет в себе что-то дикое и неупорядоченное, но и над ним перекинут специальный мостик для удобства наблюдения за этим жутким буйством природы.
Идем далее. В промежутках между приемами пищи и прогулками – обязательное лежание на свежем воздухе в любое время года, при любой погоде; к услугам больных всегда балкон, шезлонг и два одеяла (лежание – это и есть, собственно, лечение).
Идем еще далее. Скромные развлечения, санкционированные санаторным начальством: карточные и прочие настольные игры, музыкальные вечера, спиритические сеансы, умеренные праздничные застолья с вином.
Плюс к этому, конечно, воздействие самой высокогорной природы с ее перемешанными между собою временами года (весну от осени решительно невозможно отличить, в августе может наступить длительное ненастье с добавлениями из зимнего меню в виде мокрого снега и ветра, в январе, напротив, выдаются настолько погожие теплые деньки, что можно принимать солнечные ванны); с ее туманными зыбкими пейзажами; с ее вечнозелеными сосновыми склонами и скалистыми голыми вершинами. Вследствие этого перемешивания сама картина, наблюдаемая больными со своих балконов, представляет из себя какую-то, написанную гениальной рукой, волшебную декорацию, или ожившую панораму, в глубине которой могут идти настоящие дождь или снег, дуть ветер, могут слегка колыхаться верхушки деревьев, ее может закрывать пелена тумана, ее может освещать солнечный луч, но в ней, как в написанной красками панораме, с течением времени ничего не меняется и не может поменяться, все остается на своих местах; осень, зима, весна и лето почти неотличимы.
При таких мощных союзниках медицинскому персоналу остается лишь постараться не испортить впечатления, о котором дружно заботятся режим санатория и сама природа; персоналу остается лишь поддерживать в больных веру в неизбежное излечение: «Вы идете на поправку, мой друг, но нужно еще немножко потерпеть, полгода или год, чтобы достичь полного выздоровления и уже никогда сюда не возвращаться».
Тем не менее некоторые неблагодарные пациенты позволяли себе преждевременно умереть, не смотря на заботу персонала и благотворное влияние режима, природы и климата.
Пои сем необходимо заметить, что деликатное дело прощания с умершими, так и не сумевшими достичь «полного выздоровления», было поставлено в санатории очень хорошо: никто из пациентов и глазом не успевал моргнуть, как труп был обработан, изъят и отправлен куда следует, комната имярек такого-то, почившего в бозе, была продезинфицирована, вымыта самым тщательным образом и предоставлена в распоряжение следующему… больному (чуть на написал – клиенту). Напоминанием о почившем, и то на самое короткое время, служил лишь пустой стул в санаторном ресторане. Этот стул вскоре предоставлялся в пользование очередному новичку, и одновременно с этим растворялись где-то в ушедшем времени последние воспоминания об усопшем.
«Почему в ушедшем?» – возможно спросите вы. Отвечаю: в соответствии с теорией автора время всегда прошедшее и иного не бывает, ибо будущее время еще не наступило, а настоящее всегда и скоротечно превращается в прошедшее и измеряется столь ничтожно малыми величинами, можно сказать, мгновениями, для которых и названия-то еще не придумано, что ими с полным основанием можно пренебречь.
Впрочем, возможно, и даже вероятно, я что-то напутал, но, чтобы уличить меня в путанице, вам придется внимательно прочесть весь роман. Так что за свою репутацию я спокоен.
Помимо неблагодарных пациентов, выбравших смерть и тем самым лишивших заведение законного дохода, существовала еще одна категория неблагодарных пациентов – нарушителей режима. Эти скромные бунтари имели обыкновение сбегать по ночам «вниз», в деревню, в казино, имевшееся «на курорте», или устраивать тайные посиделки с выпивкой в комнате какого-нибудь отчаянного прожигателя жизни. Мероприятия эти устраивались с соблюдением всех мыслимых и немыслимых правил конспирации, что не мешало гофрату всегда быть в курсе событий, и смотреть сквозь пальцы на эти нарушения ровно до того момента, когда они, по его мнению, могли причинить непоправимый вред здоровью пациентов и, соответственно, ущерб экономике санатория; в этом случае безобразия пресекались железной рукой.
Что может поделать в такой ситуации даже самый энергичный и сангвинический пациент (а наш герой совсем не из этой категории)? Или убежать, или остаться.
Убежать – означает выбрать вечно зеленеющую жизнь и, упившись ею, как упился ею Иоахим Цимсен во время краткосрочного пребыванию в армии, с большой вероятностью погибнуть, причем погибнуть достаточно скоропостижно; такой вот парадокс: жизнь – это смерть.
Остаться – значит отказаться от жизни и помаленьку отлепиться от нее и дойти до того состояния, что внизу, «на равнине», однозначно квалифицируется как повреждение ума, и в конечном счете все равно погибнуть, хотя и по прошествии порой достаточно продолжительного времени; случаи полного излечения и полноценного возвращения к нормальной равнинной жизни, а не с целью «упоения» ею напоследок, настолько редки, что вероятность такого исхода приближалась к нулю.
Выбор, как мы можем заметить, весьма небогатый. Перед таким выбором рано или поздно оказывался каждый пациент санатория. Большинство, подобно Гансу Касторпу, выбирало второй вариант. Но далеко не всем удавалось гармонизировать свое «я» с окружающей средой, как это удалось Гансу; для таких жизнь на горе превращалось в мучение. Редкие же беглецы, если смерть не заставала их «на равнине», вынуждены были возвращаться в осточертевший горный парадиз. И какой же это, спрашивается, парадиз, если возвращаться туда приходилось помимо своей воли?
Продолжение следует.