Макс Волынский въехал в заснеженную деревню Светлицы на прокатном Porsche Cayenne, сверкая зубами в предвкушении лёгкой добычи в лице одинокой провинциальной наследницы. Вместо ожидаемой романтичной блондинки с коттеджем его встретила на пороге деревенского дома баба Нюра с ржавыми щипцами для сахара и вопросом, выдержит ли его спина нагрузку в двенадцать мешков картошки.
Настоящий мужчина, по мнению Макса, должен был не строить дом, а удачно в него жениться. Его профессиональная гордость — профиль на премиум-сервисе «Парень на прокат» — пестрел отзывами разочарованных, но щедрых дам: «Макс создал атмосферу праздника», «Чувствовала себя принцессой», «Настоящий джентльмен (искал кольцо в фондю три часа)». Его специализация — новогодние корпоративы и одинокие праздники богатых клиенток за тридцать. Алгоритм был отточен: дорогой (пусть и взятый в аренду) автомобиль, тонкий намёк на «бизнес в сфере блокчейна», рассказ о травмирующем расставании и филигранное отступление ровно после полуночи 1 января с дорогим «подарком на память». Идеальный праздничный сувенир.
Новый заказ казался подарком судьбы: «Анна, 35 лет, желает встретить Новый год в родовом доме в деревне в атмосфере тепла и традиций. Гонорар х2». Макс мысленно прикинул образ: городская уставшая красотка, тоскующая по просторам, камин, дорогое вино и быстрая, тёплая сделка. Он даже купил на Авито дублёнку из искусственного меха для антуража.
Реальность встретила его сугробом у ворот покосившегося, но огромного деревянного дома, из трубы которого валил дым, пахнущий чем-то божественным, но явно не устрицами. На пороге, прикрываясь от снега фартуком с оленями, стояла не Анна, а женщина лет шестидесяти с взглядом полкового хирурга.
— Вы парень на прокат? — спросила она, окидывая Макса оценивающим взглядом. — Хлипковат, но ладно. Заноси картошку, она в сенях. Мешки не роняй, семенная.
— Я… меня Анна ждала? — выдавил Макс, чувствуя, как трещит по швам его гламурный фасад.
— Анька? Она в городе, на дежурстве застряла, медик. Я баба Нюра, свекровь её. Она мне вас и заказала, чтоб не одной коротать. Заходи, не стой, тепло выпускаешь!
Следующие два часа Макс в своём белоснежном свитере ползал по ледяному сеновалу, перетаскивая мешки с картошкой и луком. Дублёнка провоняла соломой, маникюр был безнадёжно испорчен, а в голове стучала одна мысль: «Х2. Х2. Х2. Терпи, Волынский, это за х2».
Внутри дом оказался лабиринтом комнат, каждая из которых была завалена странными запасами: банки с вареньями, горы старой газетной бумаги, ящики с ёлочными игрушками советских времён. И везде — запах хвои, мандаринов и печки. В центре гостиной, упираясь макушкой в потолок, стояла ёлка, наряженная с абсурдным великолепием: рядом с винтажными шарами висели фигурки из теста, связки сушёных грибов, и где-то на средней ветке пристроился чесночный букетик.
— Красиво? — с гордостью спросила баба Нюра, появляясь с тазом пельменей. — Всё своими руками. А теперь давай, красавчик, лепи. Новый год без своего пельменя — всё равно что снегурочка без снега. Бесполезно.
Макс, никогда в жизни не лепивший ничего сложнее снежка, был посажен за стол. Баба Нюра, не обращая внимания на его беспомощные попытки, безостановочно рассказывала. Она рассказывала про мужа-лесника, погибшего, спасая лосёнка от браконьеров. Про сына-программиста, который «в этих интернетах живёт». Про Анну, невестку-врача, которая «всё спасает, а себя забыла». Про то, что самое главное в жизни — чтобы в доме на праздник был кто-то, кому можно крикнуть: «Подай вон ту звёздочку, с потолка падает!»
Макс молча лепил уродливые пельмени, чувствуя себя не альфонсом, а неловким школьником на трудовом десанте. Его попытка ввернуть тему про крипту разбилась о вопрос, какое варенье лучше к чаю — облепиховое или из сосновых шишек. Его намёк на усталость был парирован стаканом самогона «для суставов», от которого у Макса слезились глаза и пело в душе что-то давно забытое, деревенское.
Потом была история с ёлкой. Баба Нюра решила, что макушке не хватает звезды. Не простой, а той самой, жестяной, что хранилась на чердаке. Чердак, как выяснилось, был царством паутины, старых сундуков и… живой курицы, почему-то решившей нестись именно там. Погоня за курицей в попытках выгнать её закончилась для Макса падением в сундук с советскими костюмами и мгновенным перевоплощением в Деда Мороза из бархата и ваты, от которого пахло нафталином и историей.
— Вот теперь дело! — захохотала баба Нюра, вытирая слёзы. — А ну-ка, Дед Мороз, иди дрова колоть, у нас мороз крепчает!
В полной новогодней амуниции, с бородой, заваливающейся набок, Макс вышел во двор. Удар колуна о полено отозвался в нём странным чувством удовлетворения. Мороз щипал щёки, снег хрустел, а из трубы вился тот самый, «настоящий» дым. Он колол дрова, а баба Нюра, стоя на крыльце, дирижировала: «Сильнее! Размахнись, городской! Не бойся, они не кусаются!»
Вечером, когда пельмени уплыли в кипящий котёл, а по телевизору начался «Ирония судьбы», случилось непредвиденное. В дом ворвалась, сбивая снег с сапог, настоящая Анна — не уставшая блондинка, а хрупкая девушка с огромной медицинской сумкой и лицом, измученным сменой, но озарённым радостью.
— Мам, всё, вырвалась! Ой, а ты кто? — она увидела Макса, сидящего у печки в валенках (свои мокасины сушились) и доедающего пирог с капустой.
Баба Нюра без лишних слов налила всем по чашке чая. И за столом, под треск поленьев в печи и голос Барбары Брыльской, произошло чудо. Макс, этот «парень на прокат», этот гладкий профессионал в поиске выгоды, начал рассказывать. Не про блокчейн. Он рассказывал, как в восемь лет ездил к бабушке, как она тоже ставила ёлку и пахло так же, и как он тогда верил в Деда Мороза. Он говорил тихо, сбивчиво, и Анна слушала, не перебивая, а баба Нюра кивала, подливая ему варенья в чай.
В 23:55 баба Нюра вдруг ахнула: «Огоньки на ёлке половина не горит!» Предновогодняя паника, знакомая каждому. Макс, не думая, полез на стремянку, борода Деда Мороза мешала, валенки скользили. Внизу Анна и баба Нюра держали лестницу и давали советы, которые тут же отменялись. Он возился с гирляндой, пахнувшей хвоей и детством, и вдруг понял, что ждёт боя курантов здесь, в этой хаотичной, тёплой реальности, а не в стерильной гостинице с очередной «клиенткой».
И когда часы пробили двенадцать, и все трое, перебивая друг друга, кричали «С Новым годом!», баба Нюра сунула Максу в руки не конверт с деньгами, а огромный, тёплый носок, связанный из грубой шерсти.
— Это тебе, внучок. Не подарок, а оберег. Чтоб ноги в городе не мёрзли и дорогу домой помнили.
Утром первого января Макс не сбежал. Он помог бабе Нюре расчистить дорожку к колодцу, хотя никогда этого не делал. Он съел тарелку холодных пельменей «на похмелье» и выслушал план постройки новой бани. Анна дала ему свой номер, сказав: «Если будет в городе тяжело — позвони. Приезжай картошку копать». И в её глазах не было ни расчета, ни игры. Была простая человеческая благодарность.
Он уезжал на своём прокатном Porsche, на пассажирском сиденье лежал шерстяной носок, а на душе был хаос из стыда, тепла и какой-то новой, непонятной твёрдости. Он смотрел в зеркало заднего вида на удаляющийся домик с дымком и понял, что его профессиональная карьера «подарка под ёлку» закончилась. Потому что он, кажется, только что получил свой собственный, настоящий подарок. Не за деньги. А просто так. По ошибке. Или, может быть, именно так, как и должно быть под Новый год.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал