Иногда я думаю, что одиночество после сорока — это не пустота. Это шум, который ты заглушаешь любыми способами, лишь бы не слышать тишины. У меня был свой способ. Я красила стены. Не в переносном смысле. В самом прямом. Каждый год, а то и чаще, я выбирала новую комнату в своей трёхкомнатной хрущёвке, купленной ещё с маминой помощью, и меняла её до неузнаваемости. Сначала был синий период — спальня в цвете морской ночи. Потом зелёный — кухня, как весенняя листва. В год нашей встречи я загорелась терракотой для гостиной. Это был тёплый, землистый, уютный цвет. Цвет, в котором хотелось согреться.
Мы познакомились в строительном гипермаркете. Я, с выпачканными в пробных мазках руками, отчаянно пыталась выбрать между «Красным каньоном» и «Огненной сахарой». Он стоял рядом, в отделе инструментов, и что-то придирчиво выбирал.
— Простите, — его голос прозвучал у меня за спиной, спокойно и уверенно. — Если позволите непрофессиональный совет — берите «Каньон». «Сахарой» вы через месяц налюбуетесь, она слишком активная. А этот оттенок… Он вечный. Как скала.
Я обернулась. Передо мной стоял мужчина. Не пожилой, нет. Зрелый. Очень. Лет шестидесяти, не меньше. Но в нём была какая-то невероятная стать. Седые, идеально подстриженные волосы. Светлые, почти прозрачные глаза, которые смотрели на тебя, словно видели насквозь. И улыбка. Не широкая, а какая-то… знающая. Как будто он был посвящён в какую-то великую тайну, до которой нам, простым смертным, нет дела.
— Вы… художник? — глупо спросила я.
— Архитектор, — поправил он мягко. — Вернее, был. На пенсии. Но глаз, знаете ли, не отучишься видеть гармонию. А вы тут явно творите.
Он представился: Вадим Сергеевич. Разговорились. Оказалось, он живёт в соседнем районе, тоже один. Дети в другом городе, жена… Он махнул рукой, и в этом жесте было столько благородной скорби, что я не стала расспрашивать.
— А вы, я смотрю, человек действия, — кивнул он на мою тележку с вёдрами краски, валиками, скотчем. — Сама всё делаете? Респект. В наше время редко встретишь женщину, которая не боится испачкать руки.
От этих слов мне стало тепло и гордо. Да, я всё делала сама. И стены красила, и сантехникучила, и люстры вешала. Но обычно мужчины, с которыми я сталкивалась, либо снисходительно хвалили, либо тут же пытались доказать, что сделали бы лучше. А он — оценил.
Он помог мне довезти покупки до машины. Его руки — длинные, с тонкими пальцами, но с крепкими суставами — уверенно взяли самое тяжёлое ведро.
— Позвольте проводить? — спросил он у открытой багажника. — А то неловко как-то… познакомились и разбежались. Выпьем кофе?
Я согласилась. Не из отчаяния. Мне… было с ним интересно. Он говорил неспешно, вставлял умные слова, но не заносчиво, а как будто делясь. Рассказал о проектах, над которыми работал — вроде бы что-то серьёзное, государственное. Упомянул о командировках в Европу. Говорил о искусстве, о книгах, о вине. У него было лицо человека, который прожил большую, насыщенную жизнь. И в его присутствии моя жизнь — работа бухгалтером в мелкой фирме, одинокие вечера с сериалами и ежегодный ремонт — казалась такой… маленькой. Но он не давал этого почувствовать. Наоборот.
— Я восхищаюсь такими, как вы, — сказал он, помешивая ложкой капучино. — Вы умеете создавать уют из ничего. Вкладывать душу в стены. Это дар. У меня, знаете, была квартира в центре… шикарная, с панорамными окнами. Но души в ней не было. Пустота. Я продал её. Теперь снимаю маленькую студию. Пока не найду то самое место, где смогу пустить корни.
— А какое оно — то самое место? — спросила я.
Он посмотрел на меня. Его прозрачные глаза стали тёплыми.
— Там, где тебя ждут. Где есть очаг. И руки, которые не боятся испачкаться краской.
Это прозвучало так поэтично и так насущно одновременно, что у меня защемило сердце.
Так он вошёл в мою жизнь. Не спеша, с достоинством. Не как поклонник, а как… соратник. Он стал приходить ко мне, когда я красила ту самую терракотовую стену. Сидел на стуле, читал вслух статьи об архитектуре или просто рассказывал истории. Потом начал помогать — держать стремянку, отклеивать скотч. Его присутствие было ненавязчивым и наполняющим.
— Вы не представляете, как мне здесь хорошо, — говорил он, смотря, как я закатываю валиком последний участок. — Тишина. Покой. Настоящий дом.
Однажды, когда я мыла кисти в ванной, он подошёл сзади, посмотрел на наше отражение в зеркале — я, в старом халате, с пятнами краски на щеке, он, седой и элегантный в своей простой рубашке, — и положил руки мне на плечи.
— Мы с тобой одной крови, Наташа, — сказал он тихо. — Мы оба искатели дома. Дай мне найти его здесь. С тобой.
Мне было сорок три. Последние серьёзные отношения закончились семь лет назад. Я уже и не мечтала, что кто-то захочет разделить со мной эту самую «тишину и покой». А тут такой мужчина. Умный, красивый, с грузом прожитых лет за плечами, который смотрит на тебя, как на спасение.
Я кивнула. Не сказала «да». Просто кивнула, и он обнял меня, прижал к себе. Он пах дорогим мылом, старой кожей книг и ещё чем-то невыразимо надёжным.
Он переехал ко мне через месяц. Не со всем скарбом — только с двумя чемоданами одежды, ноутбуком и коробкой книг.
— Остальное — хлам, нажитое за жизнь без смысла, — сказал он. — Я хочу начать с чистого листа. С тобой.
Первые недели были похожи на тихую, светлую сказку. Он готовил изысканные завтраки — омлеты с трюфельным маслом, сырные суфле. Приносил цветы не букетами, а по одному редкому стеблю в высокой вазочке. Вечерами мы смотрели артхаусное кино, и он комментировал каждую вторую сцену, открывая мне глубины, которых я сама никогда не видела. Он стал моим личным гидом в мир высокой культуры. И мне льстило это.
Но постепенно, очень медленно, гида сменил цензор.
Началось с мелочей. Как-то раз я купила себе новую кофту — ярко-розовую, с помпонами. Мне она казалась весёлой.
— Наташ, — он поморщился, как от зубной боли. — Это же… попса чистой воды. Ты же женщина со вкусом. Зачем себя так уродуешь? Давай я лучше свожу тебя в один бутик, там подберём что-то достойное.
Он и правда сводил. И купил мне строгую блузку из шёлка серо-голубого цвета. Она стоила как три мои зарплаты. Мне было неудобно, я отнекивалась.
— Пустяки, — отмахнулся он. — Ты теперь часть моей жизни. Я хочу, чтобы ты выглядела соответственно. Это инвестиция в наш общий образ.
Потом он взялся за мою квартиру. Терракотовая стена ему внезапно разонравилась.
— Знаешь, я присмотрелся… Это цвет агрессии. Давай перекрасим в цвет слоновой кости. Более нейтрально, более… изысканно.
И мы перекрасили. Вернее, красила я, а он руководил процессом, сидя в кресле.
Потом пришёл черёд моих друзей. У меня их было немного: подруга детства Ира, с которой мы раз в месяц ходили в баню, и пара коллег, с которыми иногда пили кофе. Вадим терпеливо выслушивал мои рассказы о встречах, а потом мягко, как бы между делом, замечал:
— Эта Ира… она же постоянно ноет на своего мужа. Негативная энергия. Ты ведь и сама замечаешь, как после встречи с ней у тебя голова болит?
Я замечала. Теперь замечала.
— А эти твои коллеги… Разговоры про айфоны и скидки. Это опустошает тебя, Наташа. Ты же глубже этого. Я берегу твой свет, а они его просто рассеивают.
Он берег мой свет. Прекрасная формулировка. Я чувствовала себя редкой, хрупкой вазой, которую он оберегает от грубого мира. И была благодарна. Я начала отдаляться от людей. Сама. Чтобы не огорчать его, чтобы не нести в наш общий дом «негативную энергию».
Он не работал. Говорил, что получает хорошую пенсию как бывший госслужащий и подрабатывает консультациями. Деньги в дом приносил, но как-то… нерегулярно. Зато регулярно были идеи.
— Наташа, нам нужен автомобиль получше. Твоя старая японца — это не уровень. Я присмотрел внедорожник, б/у, но в идеальном состоянии. Нужна небольшая доплата.
«Небольшая доплата» равнялась моим полугодовым накоплениям. Но он так вдохновенно рассказывал о наших будущих путешествиях, о том, как мы будем ездить на пикники, смотреть на звёзды с пологого бока где-нибудь в Карелии, что я соглашалась. Машину купили. На мои деньги. Он оформил её на себя — «так надёжнее с точки зрения страховки, у меня стаж больше».
Потом понадобились деньги на «инвестиционный проект» — друг из Минска звал в долю в какое-то перспективное дело. Потом сломался ноутбук, нужен был новый, мощный, для «работы над важным заказом». Моя кредитная карта, которую я раньше использовала только для покупки билетов, начала гнуться под нагрузкой.
Я робко пыталась спрашивать о возвратах, о доходах от консультаций. Он смотрел на меня с таким горьким разочарованием, что я тут же замолкала, сгорая от стыда.
— Наташа, мы же семья. Мы строим наше будущее. Ты не думаешь, что я тебя обманываю? Ты мне не доверяешь?
И я, конечно, доверяла. Потому что альтернатива — поверить, что этот мудрый, красивый, изысканный мужчина просто использует меня, — была непереносима. Это разрушало бы весь смысл. А смысл был в том, что я, обычная Наташа, наконец-то нашла свою половинку. Поздно, но нашла.
Самым страшным было то, что он умел это чувство восстанавливать. После каждого «займа», после каждой моей тихой паники, он устраивал нам маленький праздник. Готовил ужин при свечах, дарил какую-нибудь безделушку — старинную открытку или камешек с моря, читал стихи. И говорил те самые слова, ради которых я, кажется, была готова на всё.
— Мы будем вместе до конца, моя девочка. Ты моя гавань. Моё спасение.
Я верила. Я цеплялась за эти слова, как утопающий за соломинку.
Кульминация наступила через год и три месяца наших отношений. Был май. Я как раз закрыла очередной квартальный отчёт на работе и вымоталась страшно. Вадим, видя моё состояние, предложил гениальную, как всегда, идею.
— Давай сбежим. Ненадолго. На море. В Абхазию. Я знаю там один потрясающий гостевой дом, прямо у самого синего моря. Дешево, чисто, душевно. Нам обоим нужна перезагрузка. Нужно побыть вдвоём, без этой суеты.
Я засомневалась. Деньги. Опять деньги.
— Всё уже решено, — сказал он таинственно. — У меня как раз пришёл гонорар за тот проект. Я всё оплачу. Это мой подарок тебе. Ты так много трудишься.
Я расплакалась от нежности и чувства вины. Опять я ему не доверяла! Он всё для меня, а я…
Мы полетели. Это был действительно райский уголок: старый дом с виноградником, двор, усыпанный киви, и двадцати шагах — галечный пляж и бесконечное Чёрное море. Мы завтракали персиками, купались, гуляли по горам. Вадим был нежен, внимателен, романтичен. Он снова стал тем самым мужчиной из строительного магазина — мудрым, интересным, заботливым. По вечерам, сидя на веранде и слушая шум прибоя, он строил планы.
— Вот вернёмся, и я займусь всеми делами как следует. Оформлю те документы на ту сделку, получу остаток, и мы закроем твой кредит. А на осень я присмотрел тур в Италию. Ты должна увидеть Флоренцию. Это твой город, я чувствую.
Я верила каждому слову. Я купалась в этом будущем, как в тёплом море. «До конца», — думала я, глядя на его профиль на фоне заката. Мы будем вместе до конца жизни. Вот такой, старой, счастливой парой.
Последний вечер. Мы сидели в местном кафе, ели жареную барабульку и пили вино. Вадим был особенно оживлён. Говорил о том, как важно уметь отпускать прошлое, идти вперёд, не оглядываясь.
— Завтра мы возвращаемся в другую жизнь, Наташ. В лучшую. Я чувствую, что этот отпуск всё изменил.
Он поднял бокал.
— За нас. До конца.
Мы чокнулись. «До конца», — прошептала я про себя, и сердце наполнилось до краёв.
Утром он разбудил меня поцелуем в лоб.
— Спи, солнышко. У меня дела — нужно рассчитаться с хозяевами, вызвать такси. Ты собирайся не спеша. Встретимся в аэропорту, у стойки регистрации в два часа. Всё схвачено.
Он был собран, свеж, пахнул своим дорогим одеколоном. Он упаковал свой чемодан, ещё раз поцеловал меня.
— До встречи в новом качестве, — улыбнулся он и вышел.
Я собиралась не спеша, как он и просил. Перебирала в голове моменты отпуска. Улыбалась. Доехала до аэропорта на такси, которое он, видимо, тоже заказал. Приехала за час до регистрации.
Его не было у стойки. Я не волновалась сначала. Наверное, застрял в пробке. Позвонила. Абонент временно недоступен. Странно. Может, в самолёте уже? Но регистрация же ещё не началась.
Началась и закончилась регистрация на наш рейс. Его нет. Телефон молчит. Я в панике подошла к стойке — может, он зарегистрировался онлайн? Нет. Пассажира Вадима Сергеевича Родионова на рейсе нет.
Я стояла посреди зала, с чемоданом и сумкой, и мир медленно начинал раскалываться. Я летела домой одна. Всю дорогу тряслась и пыталась дозвониться. «Абонент временно недоступен». В московском аэропорту я первым делом бросилась к нему домой. На студию, которую он якобы снимал. По тому адресу, что он давал для доставки одной посылки.
По этому адресу был магазин канцтоваров. Никакой студии. Никто не слышал о Вадиме Родионове.
Я поехала к себе домой. Может, он уже там? Может, это какой-то кошмарный сон?
Дома пахло одиночеством. Не было его вещей в прихожей. Его книги исчезли с полки. Его тапочки, его халат, его любимая кружка для утреннего кофе — всего этого не было. Как будто его и не было. Остались только следы: пятно от его бритвы на раковине в ванной, которое я почему-то не вытерла, и пустая папка на рабочем столе компьютера — «Наши планы». Я открыла её. Она была пуста.
Я обошла всю квартиру, как лунатик. Потом села на пол в чистой, выкрашенной в цвет слоновой кости гостиной и завыла. Не плакала. А именно завыла, по-звериному, от боли, которая разрывала грудину.
Он исчез. Без единого слова. Забрал все свои вещи (оказалось, их было не так уж мало), пока я была в отпуске. Судя по свежим следам, он был здесь сегодня утром, перед вылетом. Забрал последнее.
«До конца». До конца отпуска.
Дальше были дни, похожие на тяжёлый, густой туман. Я не ходила на работу. Лежала на диване и смотрела в потолок. Периодами включался мозг, и я начинала лихорадочно искать. Его не было ни в одной соцсети. Номер телефона отключен. Фамилия… а кто сказал, что это его настоящая фамилия? Я вспомнила про машину. Внедорожник, купленный на мои деньги и оформленный на него. Позвонила в ГИБДД. Оказалось, машину он продал три недели назад, ещё до отпуска. Деньги, конечно, забрал.
Я позвонила Ире. Срывающимся голосом, через рыдания, выложила ей всё. Она молча слушала, а потом сказала только:
— Держись. Я еду.
Она приехала через час, с сумкой еды и бутылкой коньяка «для первичной медицины». Не стала жалеть и говорить «я же предупреждала». Она просто обняла меня, дала выплакаться, а потом сказала:
— Натаха, ты не первая. И не последняя. Это классика. «Брачный аферист», или «Ловец одиноких сердец». Он профессионал. Ты для него был не женщиной, а… бизнес-проектом.
— Но он же… любил? — выдохнула я.
— Он любил твою квартиру, твою зарплату и твою доверчивость, — безжалостно, но честно сказала Ира. — Собирайся. Завтра идём в полицию.
Я не хотела. Мне было стыдно. Стыдно до тошноты быть такой дурой. Но Ира настояла.
— Если не для себя, то для других. Чтобы он не обобрал ещё десять таких же, как ты.
В полиции мой рассказ выслушали с каменными лицами. Взяли заявление о мошенничестве. Но предупредили: если он профессионал, у него фальшивые документы, следы будут тщательно замешены. Шансов мало.
Шло время. Я вернулась на работу. Коллеги смотрели с жалостью — история, конечно, поползла. Я замкнулась. Стыд не проходил. Я ненавидела себя больше, чем его. Как я могла быть такой слепой? Как я могла не видеть? Я перестала красить стены. Зачем? Ради кого?
Прошло полгода. День рождения Иры. Она затащила меня в ресторан, поставила условие — никаких разговоров о нём. Мы болтали о пустяках, и я потихоньку оттаивала. Потом она пошла в туалет, а я от нечего делать взяла её телефон, чтобы посмотреть фото её детей, которые она показывала. Листала ленту, и вдруг… Моё дыхание спёрло.
В ленте новостей одного местного паблика мелькнуло знакомое лицо. Седая шевелюра, благородные черты, прозрачные глаза. Под фото был кричащий заголовок: «Мошенник века задержан в Подмосковье: десятки одиноких женщин лишились квартир и сбережений».
Я кликнула. Руки дрожали так, что я едва попадала по ссылке.
Статья была длинной. Суть: задержан гражданин, использовавший несколько паспортов на разные фамилии (среди них была и Родионов), который на протяжении нескольких лет специализировался на одиноких женщинах 40-55 лет, имеющих в собственности жильё. Он втирался к ним в доверие, играл роль утончённого, одинокого интеллигента, вступал в отношения, а затем под различными предлогами выманивал деньги, переоформлял на себя имущество, после чего бесследно исчезал. В его «послужном списке» были не только деньги, но и три квартиры, несколько автомобилей. Одна женщина в Уфе чуть не покончила с собой после его исчезновения.
Я листала. В статье были выдержки из его дневника, изъятого при задержании. Циничные, леденящие кровь записи: «Л.Н., 48 лет, бухгалтер. Квартира в центре, оценка 12 млн. Слаба на комплименты к её «душевности». Начинать с культуры. Срок выхода на крупные суммы — 4-6 мес.». «С.В., 52 года, учительница. Дом в деревне под Питером. Ностальгирует по утраченной молодости. Играть в «спасение». Срок — 3 мес.».
И там, в середине списка, пункт 17: «Н.П., 44 года, бухгалтер. 3-комн. хрущёвка, ранимый, доверчивый тип. Стратегия — «поиск дома вместе». Выведено на кредиты: 650 тыс. р., автомобиль (продан). Перспектив для долгосрочного закрепления нет, квартира в ипотеке, полной стоимости не стоит. Закрыть проект после совместного отпуска для эмоциональной привязки и отсутствия подозрений. Срок — 1 год 3 мес.»
Это была я. Пункт 17. Проект. Срок. Закрыть.
Я сидела и смотрела на экран. Внутри не было ничего. Ни боли, ни гнева. Пустота. Потом, очень медленно, из этой пустоты начало подниматься странное чувство. Не злорадство. Облегчение. Как будто мне наконец-то сняли с шеи удавку, которая душила полгода. Он существовал. Он был настоящим. И он был не тем, кем я его считала. Он был преступником. А я — не идиоткой, влюблённой в призрак, а жертвой. Со всеми вытекающими.
Ира вернулась, увидела моё лицо и телефон в моих руках.
— О боже, — прошептала она. — Это он?
Я кивнула и передала ей телефон. Она прочитала, и её лицо исказилось от ярости.
— Тварь! Тварь бесчеловечная! Наташка, ты видишь? Ты видишь? Ты была не одна! Он больной!
— Я вижу, — сказала я, и мой голос прозвучал чётко и спокойно. — Мне нужно позвонить следователю.
На следующий день я приехала в следственный отдел. Меня встретила молодая женщина-следователь. Она была со мной очень тактична. Оказалось, его задержали по наводке одной из последних «невест», которая оказалась дочерью оперативника и заподозрила неладное. При нём нашли несколько паспортов, блокноты с записями и целую коллекцию безделушек — «подарков» от женщин: часы, цепочки, даже вышитые своими руками платочки. Моей открытки там не было. Видимо, выбросил.
— Вы готовы дать показания? — спросила следователь. — Это укрепит обвинение.
— Готова, — сказала я.
Я рассказывала три часа. Всё, с самого начала. Про пробники краски, про терракотовую стену, про автомобиль, про кредиты, про Абхазию. Про «до конца». Я плакала, голос срывался, но я не останавливалась. Впервые я говорила об этом не как о своём позоре, а как о преступлении. Следователь записывала, иногда задавала уточняющие вопросы. В конце она вздохнула.
— Вы сильная женщина. Многие отказываются говорить, им стыдно. А вы… вы помогаете нам посадить этого негодяя надолго.
Когда я выходила из здания, светило солнце. И я впервые за полгода действительно почувствовала его тепло на коже. Я не чувствовала счастья. Но я чувствовала справедливость. Он не ушёл безнаказанно. Его система дала сбой. Его цинизм стал уликой. Его дневник, этот отчёт о завоеваниях, стал главным доказательством против него.
Суд был через восемь месяцев. Я пошла на него как потерпевшая. Увидела его в клетке. Он постарел. Седые волосы были неаккуратно зачёсаны, взгляд потухший, но когда он увидел меня, в его глазах на секунду мелькнула старая, холодная искорка. Он быстро отвел взгляд. Я слушала, как зачитывают его дневник. Слышала, как всхлипывают в зале другие женщины. Смотрела, как он пытается выкрутиться, говорит о «взаимной любви», о «финансовых договорённостях». Но судья смотрел на него ледяными глазами.
Приговор — девять лет строгого режима. Конфискация имущества. В зале кто-то заплакал, кто-то зааплодировал. Я просто встала и вышла.
На улице Ира ждала меня с огромным букетом жёлтых тюльпанов.
— Всё, — сказала она. — Закрыли.
— Да, — ответила я. — Закрыли проект.
Мы зашли в кафе. Я выпила кофе. Он был горьким и бодрящим.
— Что теперь будешь делать? — спросила Ира.
Я подумала. Домой. В свою хрущёвку. Смотреть на стены цвета слоновой кости.
— Перекрашивать гостиную, — сказала я. — Наверное, обратно в терракоту. Или… нет. Придумаю новый цвет.
Прошло ещё два года. Я выплатила кредиты. Медленно, тяжело, но выплатила. Сменила работу — ушла в более крупную компанию, с повышением. Подружилась с одной из женщин с того суда — мы иногда созваниваемся, не говорим о нём, просто делимся новостями. Я снова начала встречаться с мужчинами. Осторожно, без фанатизма.
А вчера вечером, закручивая банку с краской «Красный каньон» (я все-таки вернулась к нему в гостиной), я наткнулась на старый блокнот. Там были мои записи времён наших с ним «планов»: «спросить Вадима про Италию», «узнать про страховку для машины», «цветы для балкона — петунии?».
Я взяла блокнот, развела на балконе маленький костёр в железном ведёрке и сожгла его, листок за листком. Пепел был лёгким и серым. Его унесло ветром.
Я зашла внутрь, помыла руки. Краска под ногтями напоминала засохшую кровь, но это меня не раздражало. Это была моя краска. Мой цвет. Моя стена.
Я подошла к окну. На улице темнело. Где-то там, за сотни километров, в камере, сидел человек, который обещал мне «до конца». Его конец был предрешён его же правилами, его же расчётами, его же бессердечным цинизмом.
А мой конец этой истории был просто началом. Началом жизни, в которой я больше не боюсь тишины. Потому что это моя тишина. И в ней нет места ни для каких чужих, красиво озвученных пунктов.