Представьте себе мир, где не существует понятий о прошлом годе или следующем месяце. Время течет подобно реке за окном — непрерывно, неспешно, измеряемое только солнцем, луной и сменой времен года. Для Агафьи Карповны Лыковой, последней из знаменитой семьи таежных отшельников, именно так и шла жизнь с самого ее рождения в глухой саянской тайге в сороковых годах прошлого века. В ее вселенной, ограниченной склонами гор, бегом реки Еринат и границами семейной заимки, не было нужды в часах и минутах. Сутки делились на время молитвы, время труда и время отдыха. Зима сменяла осень, весна приходила на смену зиме, и этот круговорот был единственным истинным календарем. И вот в этот устоявшийся, выверенный веками распорядок однажды ворвались два удивительных предмета — часы и термометр. Для внешнего мира это обыденные вещи, для Агафьи же они долгое время оставались диковинкой, загадочными осколками чужой, непонятной цивилизации.
История этой необыкновенной женщины началась задолго до ее рождения. Ее отец, Карп Осипович Лыков, был старообрядцем, представителем древнего православного течения, которое упорно держалось старых обрядов. Преследования, которые начались еще после церковного раскола семнадцатого века, в годы советской власти лишь усилились. Однажды на глазах у Карпа Осиповича был убит его брат. Этот трагический случай стал последней каплей, и семья, уже имевшая двоих детей, приняла судьбоносное решение — уйти как можно дальше, скрыться от мира, чтобы сохранить свою веру и жизнь. Они углубились в самую непроходимую чащу Западного Саяна, в верховья реки Абакан, и на берегу ее притока, реки Еринат, обустроили свое скромное жилище. Агафья родилась уже здесь, в полной изоляции, в 1944 или, по некоторым данным, в 1945 году. Она стала самым младшим, четвертым ребенком в семье, и весь ее мир долгие годы состоял лишь из лиц отца, матери Акулины, братьев Савина и Дмитрия и сестры Натальи.
Как же жили Лыковы в своей добровольной изоляции? Это был поразительный пример человеческого трудолюбия и единения с природой. Они не просто выживали — они создали полноценное, почти самодостаточное хозяйство. На горном склоне крутизной в сорок-пятьдесят градусов они разбили огороды, поделенные на три яруса. На нижнем сажали картофель, на среднем — репу и свеклу, на верхнем — ячмень и горох. Они интуитивно применяли сложные агротехнические приемы: севооборот, тщательный отбор семян, прогревание клубней картофеля у тепла камней, использование компоста и золы в качестве удобрений. Удивительно, но их картофель, который они выращивали десятилетиями из своих семян, никогда не вырождался и не болел. Помимо земледелия, была охота, рыбалка, сбор таежных даров — кедровых орехов, ягод, грибов. Женщины в семье ткали и шили одежду из конопляной пряжи. Дети, обученные матерью, были грамотными, читали духовные книги и молились по старославянским текстам. Они не знали о Великой Отечественной войне, о полете человека в космос, о том, что творится за пределами их гор. Их календарь был церковным, их время — божественным. В таком мире часы были бы не просто бесполезны, они были бы кощунством, попыткой измерить то, что принадлежит только Богу.
Но в 1978 году стены этого замкнутого мирка рухнули. Группа геологов, исследовавших местность с вертолета, случайно заметила с воздуха расчищенные поля и постройки. Для Лыковых появление железной птики стало потрясением, почти апокалиптическим видением. А для геологов встреча с живыми людьми в этой глухомани была не меньшим шоком. Так начался контакт, который семья столько лет избегала. Сначала общение было осторожным. Люди из большого мира привозили подарки — гостинцы, инструменты, ткани. И среди этих подарков, вероятно, и появились те самые первые диковинки. Как именно они попали в дом Лыковых, история умалчивает. Возможно, это был жест доброй воли от кого-то из геологов или журналистов, которые позже активно писали о семье. Василий Песков, корреспондент «Комсомольской правды», сделал историю Лыковых известной на весь Советский Союз своими очерками «Таежный тупик». Его рассказы раскрывали перед читателями жизнь, застывшую в прошлом. И в этих репортажах наверняка упоминались и простые бытовые детали, вроде часов на стене.
Можно только гадать, что чувствовала Агафья, впервые увидев часы. Представьте: небольшой предмет с круглым циферблатом, за стеклом которого движутся какие-то стрелки. Он тикает, издавая равномерный механический звук, совершенно чуждый тишине тайги. Он не зависит от восхода солнца, от облаков, от времени года. Он живет своей собственной, железной жизнью, разбивая бесконечный поток времени на мелкие, одинаковые кусочки — минуты и часы. Для человека, чей распорядок диктовался естественными ритмами, это должно было казаться странным и даже пугающим. Стрелки бездушно отсчитывали время, которое раньше ощущалось сердцем — время длинной зимней молитвы, время спешной летней страды, время короткого ночного отдыха. Часы стали символом того иного мира, мира суеты, машин и точного расписания, от которого ее семья когда-то сбежала.
Термометр, висевший, как сообщается, на улице, был другой загадкой. Холод и тепло Агафья и ее родные чувствовали кожей. Они знали, что если иней густо покрывает деревья, значит, будет мороз. Если дым от печи стелется по земле — к оттепели. Они читали книгу природы, написанную знаками, а не цифрами. И вот появляется стеклянная палочка с красным столбиком внутри, которая дает точный, но бездушный ответ: «минус двадцать градусов». Что такое градус? Почему именно двадцать? Разве можно измерить стужу, которая пробирается сквозь щели в бревнах, или благодатное тепло первого весеннего солнца? Термометр, как и часы, был попыткой человека подчинить природу своему пониманию, втиснуть ее в рамки своей логики. Для Агафьи, чья жизнь была слиянием с природой, это, наверное, выглядело дерзко. Но со временем, как это часто бывает с практичными людьми, утилитарная польза этих предметов могла перевесить философские сомнения. Термометр мог подсказать, стоит ли сегодня особенно утеплять загон для коз, а часы — сориентировать, когда ждать редких гостей, договорившихся о визите.
Именно гости стали причиной страшной трагедии, которая навсегда изменила жизнь Агафьи. Долгая изоляция сделала иммунитет членов семьи чрезвычайно уязвимым. Вирусы и бактерии, с которыми обычный городской житель сталкивается с детства и которые для него почти безопасны, для Лыковых оказались смертельным оружием. После установления контактов с внешним миром в 1981 году один за другим, с разницей в несколько месяцев, умерли трое из детей Лыковых — братья Дмитрий и Савин и сестра Наталья. Причиной стали, как полагают, инфекции, принесенные извне. В живых остались только старик Карп и Агафья. Через семь лет, в 1988 году, умер и отец. В одночасье Агафья Карповна, которая почти никогда не была одна, оказалась в полнейшем одиночестве на отдаленной заимке. Вокруг — только могилы родных с деревянными крестами да бескрайняя, молчаливая тайга.
В этот момент ее судьбой активно заинтересовались. Ей помогли найти дальних родственников, предложили переехать в старообрядческий монастырь. Она попыталась. Поехала в город, пожила среди людей. Есть свидетельства, что больше всего ее тогда поразили дети — она впервые увидела «маленьких людей» и была от них в восторге. Но цивилизация ее подавила. Шум машин, грохот, смог, чужая суета — все это было для нее невыносимо. «Там дышать-то нечем», — говорила она позже. В монастыре тоже не сложилось — нашлись расхождения в толковании веры с другими монахинями. И Агафья приняла свое, уже окончательное решение. Она вернулась. Вернулась на свою заимку, к могилам родителей и братьев с сестрой, к своему огороду, к реке, к своим молитвам. Она заявила, что отец, «тятя», велел ей никуда не уходить. И она послушалась.
С той поры и по сей день, а сейчас ей уже около восьмидесяти лет, Агафья Лыкова живет одна. Живет в том самом мире, где часы и термометр когда-то были диковинами. Но мир вокруг ее заимки изменился. Он больше не является неприкосновенным заповедником. Теперь ее дом находится на территории Хакасского заповедника. Раз в месяц к ней наведываются инспекторы, привозя продукты, лекарства, семена, письма. У нее есть спутниковый телефон для экстренной связи, хотя пользоваться им, как чем-то «мирским», она не любит. Время от времени появляются добровольные помощники — погостить, помочь по хозяйству: наколоть дров, накосить сена, прополоть огород. Но никто не задерживается надолго. Условия слишком суровы: никаких привычных удобств, баня — речка или тазик с водой, туалет — как в старину. Да и характер у Агафьи Карповны непростой, она человек строгих правил и глубокой, истовой веры. Она, например, отказывается принимать в подарок продукты со штрих-кодом, считая его «печатью антихриста», и однажды вернула гостям коробок спичек, обнаружив на нем этот знак. Огонь она долгое время добывала по-старинному, с помощью кресала и трута.
А еще над ее домом, над ее тихой тайгой, теперь пролегает траектория падения ступеней ракет, запускаемых с космодрома Байконур. Перед каждым запуском к ней приезжают специальные люди, предлагают на время эвакуироваться, предупреждают об опасности. Она всегда отказывается. И вот в 2023 году фрагмент одной такой ракеты-носителя действительно упал на ее участок. К счастью, никто не пострадал, обломок потом убрали. Ирония судьбы невероятная: женщина, чья семья бежала от достижений цивилизации двадцатого века, в двадцать первом веке живет под угрозой падения космических аппаратов. Часы на ее стене, если они еще там, тикают, отсчитывая время, в котором соседствуют молитва по старославянским книгам и космические технологии.
В чем же секрет ее стойкости? Как она, женщина преклонных лет, справляется одна в такой глуши? Ответ, вероятно, в ее вере и в ее образе жизни. Ее день неизменно начинается и заканчивается молитвой. Бог для нее — не абстракция, а почти осязаемый собеседник, старший товарищ, который живет где-то рядом. Ее вера проста, конкретна и дает ей невероятную силу. Она ведет натуральное хозяйство: у нее есть козы, куры, собака и кошки. Она сама сажает и копает картошку, сама печет хлеб из привозной муки. Этот постоянный, физический труд, слитый с молитвой, и есть смысл ее существования. Она жалуется на нехватку сил, на болезни, пишет письма с просьбами о помощи с заготовкой дров и сена. Но когда ей в очередной раз предлагают уехать, поселиться в доме для престарелых или в монастыре, она снова отказывается. Ей даже пришлось лечиться от коронавируса, который ей случайно завезли строители, но и после этого она вернулась в свою тайгу.
Часы и термометр. Две простые вещи, связующая нить между двумя вселенными. Для нас они — инструменты, делающие жизнь удобнее и предсказуемее. Для Агафьи Лыковой они были когда-то вестниками чужого, опасного и непонятного мира, который отнял у нее почти всех родных. Но, возможно, со временем они превратились просто в деталь быта, в подарок от добрых людей, не более того. Главное для нее — не это. Главное — это утренняя молитва в тишине, которую не нарушает тиканье часов, это проверка урожая картофеля, это молоко от собственной козы, это крест на могиле «тятеньки» и ощущение, что она живет так, как должно, как завещал отец, как велит ей вера. Она — последний страж своего мира, мира, который почти исчез. И пока она там, на берегу Ерината, этот мир, со своим временем, своей мерой холода и тепла, еще существует. Он дышит. Он жив. И, быть может, в этом его главная тайна и главная ценность — в том, что он просто есть, вопреки всему.