Ее пальцы забегали быстрее, жадно, с отчаянием. Они скользнули по знакомому изгибу шеи, нащупали ошейник… не тот, не ее старый синий, а чужой, кожаный. Разочарование мелькнуло на ее лице, но пальцы не остановились. Они спустились вниз, к передней лапе, которую собака подняла, облегчая осмотр. И там, под подушечкой, пальцы Анны нашли то, что искали: старый, затянувшийся шрам-порез, который Лира получила еще щенком, наступив на стекло.
Мир рухнул и в то же время встал из руин. Словно ледяная плотина, сковывавшая ее душу, треснула и рассыпалась на миллионы осколков.
—Л… Лира… — это был не крик, а хриплый выдох, полный неверия, ужаса, надежды. — Лирочка… это… ты?
Анна впилась руками в шерсть, прижала к себе собачью голову к груди и зарыдала. Это были не тихие слезы, а рыдания, выворачивающие наизнанку. Слезы, которые копились годами — с момента потери зрения, со смерти матери, с предательства семьи, с ужаса аварии, с лжи о смерти самого верного друга. Это были слезы прорыва, выхода из онемения в боль. А где есть боль — там уже возможна и жизнь.
Лира заливалась тихим, счастливым скулением, лизала ее лицо, ее руки, ее слезы, смешивая соленую влагу со своей.
Матвей стоял у двери, и по его собственному, обветренному лицу текли слезы. Он не смахивал их. В этом рыдании девушки он слышал отголосок своих тихих ночных стонов в келье. И видел, как через это страшное, исцеляющее горе в нее возвращается душа.
Именно в этот момент в дверях зимнего сада появился Игорь Константинович. Он застыл на пороге, увидев картину: его дочь, обнимающую живую, реальную Лиру, и плачущего незнакомого мужчину в стороне. Его лицо, изначально выражавшее привычную озабоченность, сменилось шоком, затем паникой, а потом — ледяным, смертельным ужасом. Он узнал собаку. Он узнал правду, вернувшуюся в его жизнь в самом неудобном виде. Его взгляд встретился с взглядом Матвея. И в этой тихой комнате, наполненной звуками исцеляющего горя, повисло новое, тяжелое и опасное молчание между двумя мужчинами.
Тишина зимнего сада после рыданий Анны была особой – звонкой, наполненной смыслом, как воздух после грозы. Лира, как будто исполнив свою главную миссию, тяжело вздохнула и легла на пол, вытянувшись так, чтобы ее спина касалась ног Анны, а круп лежал у ног Матвея. Она стала живым, теплым мостом между двумя островами одиночества.
Игорь Константинович, бледный и растерянный, пробормотал что-то невнятное и ретировался, обещая «разобраться». Мир Анны в тот момент сузился до точек контакта: дрожащие пальцы, вплетенные в шерсть на загривке собаки, и низкий, немного хриплый голос незнакомца.
— Вы… кто вы? – спросила она, и голос ее звучал непривычно громко после долгих недель почти молчания.
—Матвей, – ответил он просто. – Я живу далеко отсюда, в старом скиту в горах. Лира пришла ко мне однажды ночью, вся измученная, с перебитой лапой. Совсем как вы… выбитая из жизни.
Матвей начал рассказывать медленно, с паузами, без прикрас. О своей келье, о ветре, о монахе Иоанне. О том, как собака, которую он сначала не хотел впускать, тихонько растопила лед в его душе.
— Она слушала, когда мне было невыносимо и никогда не требовала ничего взамен, кроме присутствия. А потом мы увидели Вас по телевизору… – Матвей умолк, с трудом подбирая слова. – И она… взвыла. Узнала. Я понял, что она не моя. Что она чья-то, и тот кто-то, наверное, умирает от тоски по ней.
Анна слушала, затаив дыхание. Ее пальцы все время двигались, проверяя реальность: родинка, шрам, форма уха, знакомый ошейник… чужой ошейник.
— Вы… купили ей новый ошейник, – заметила она, и в голосе прозвучала первая, робкая нотка чего-то, кроме горя.
— Да. Этот проще и надежнее. Как и все у меня.
— А как… как Вы ее лечили?
Матвей оживился. Говорить о практических вещах было проще.
— Сначала просто очистил рану, зафиксировал лапу. Потом выхаживал. Кормил кашей с мясом, варил бульон. Она поправлялась на глазах. Но вот скучала… скучала сильно. До той передачи.
Лира, услышав свое имя, слабо вильнула хвостом, не меняя положения. Она лежала, как прочный, дышащий якорь, связывая их двоих.
— Спасибо, – выдохнула Анна, и снова слезы, но теперь тихие, благодарные, потекли по ее щекам. – Вы спасли ее. А она… она спасла меня. Опять. Только на этот раз… издалека.
С того дня в жизни Анны появился новый ритм И новый друг. Матвей, к удивлению администрации и собственному, остался в городе. Он устроился садовником в тот же пансионат «Рассвет». Отец Иоанн, узнав об этом, только хмыкнул в телефонную трубку: «Значит, так тому и быть. Сад – тоже неплохая келья».
Работая с землей, Матвей находил то же лекарство, что и в монастырском молчании. Вгоняя лопату в холодный грунт, обрезая кусты, высаживая луковицы тюльпанов к весне, он выпрямлял и свою израненную душу. Земля не лгала, не требовала, не осуждала. Она просто принимала труд и возвращала его ростками.
Каждый день после работы он приходил к Анне. Их общение всегда начиналось и заканчивалось Лирой. Собака была их переводчиком, проводником, гарантом безопасности.
— Как она сегодня? – спрашивал Матвей, входя в комнату или находя Анну в саду.
— Упрямая, – могла ответить Анна, и в голосе слышалось тепло. – Не хотела гулять по дорожке, тащила меня к старой сосне. Чувствую, там что-то пахнет… кошкой, наверное.
— Охотничий инстинкт, – усмехался Матвей. – Она у нас теперь лесная волчица, закаленная в горах.
Он садился рядом, и Лира немедленно перекладывалась, чтобы касаться их обоих. Голова – на коленях Анны, круп – у его ног. Через это тепло, через ее спокойное дыхание, они учились говорить друг с другом.
Матвей рассказывал о растениях, которые сажал.
— Сегодня розы обрезал. Представляешь, они такие колючие с виду, а запах у них… нежный, сложный. Как старый парфюм. Вот эти, что у входа, пахнут лимоном и шелком.
— А у нас во дворе… у того дома, где я жила, – тихо начинала Анна, и это было впервые, когда она сама заговорила о прошлом, – росла сирень и когда она цвела, запах стоял во всей квартире. Даже мачеха… даже Наталья Григорьевна не могла ничего сказать. Запах был сильнее ее.
Матвей не комментировал. Он просто слушал. Или брал ее руку и подводил к только что распустившемуся цветку.
— Потрогай. Это хризантема. Лепестки как ложечки, твердые, прохладные. А это – бархатцы. Они пахнут… резко. Как осень и пряность.
Через неделю Анна сама, еще неуверенно, попросила:
— Матвей… ты можешь научить меня отличать сорняки от цветов? На ощупь?
Он повел ее на свою«делянку». Их руки, соединенные через поводок Лиры, который Анна держала в одной руке, а другой ощупывала землю и растения, медленно, шаг за шагом, стирали границы недоверия. Лира шла рядом, внимательно наблюдая, готовая в любой момент подставить плечо или блокировать неверное движение.
Однажды, когда они сидели на скамейке в саду, Анна спросила то, что давно вертелось у нее на языке:
—А что… что было с тобой? Почему ты жил в том скиту? Ты тоже от чего-то бежал?
Матвей долго молчал.Лира подняла голову и ткнулась носом ему в ладонь.
— Да, – наконец выдохнул он. – Бежал. От войны. Не от той, что с оружием, а от той, что осталась внутри. Я был врачом. И я не смог спасти…. После этого жить среди людей, видеть их беззаботные лица… было невозможно.
— А сейчас? – шепотом спросила Анна.
— Сейчас… – он посмотрел на ее лицо, повернутое к солнцу, на руку, лежащую на голове Лиры. – Сейчас я вижу, как хризантема пробивается из-под мерзлой земли. И как одна девушка учится снова чувствовать мир кончиками пальцев. И это дает силы. Мне кажется, я начал забывать запах больничного антисептика. Вспоминаю запах хвои и мокрой земли.
Прошло почти три месяца. Анна, с помощью упорных тренировок и благодаря Лире и Матвею, почти полностью восстановилась. Она каждый день ходила подолгу по коридору пансионата, гуляла в саду. Лира шла рядом, прижимаясь к ее ноге, как в старые времена, но теперь еще и поглядывая на Матвея, который шел с другой стороны, наготове.
И вот настал день, когда Анна, держась одной рукой за перила пандуса, а другой – за поводок Лиры, сделала пять шагов от двери пансионата к скамейке, где ждал Матвей с термосом горячего чая. Она опустилась на лавочку, запыхавшись, лицо ее сияло невероятным, давно забытым торжеством.
— Я вышла, – сказала она, обращаясь скорее к Лире, которая, ликуя, тыкалась мордой ей в колени. – Мы вышли.
—Да, – улыбнулся Матвей, и это была редкая, по-настоящему светлая улыбка. – Вышли.
Он налил чай в пластиковый стаканчик, вложил его в ее руки. Их пальцы ненадолго встретились. И в этот миг, такой хрупкий и совершенный, счастье казалось возможным.
Анна не отдернула руку. Она позволила ладони Матвея на мгновение закрыть свою, и в груди что-то дрогнуло, слабо и трепетно, как первый лист на ветру. Она поднесла чашку к лицу, вдохнула аромат мяты и липы — и чего-то еще, едва уловимого, что шло не от чая, а от человека рядом. Запах древесины, свежей зелени, чистого пота и чего-то глубокого, спокойного, как лес после дождя.
Лира, не открывая глаз, медленно и тяжело завиляла хвостом, ударяя им по траве. Тук-тук-тук. Ритмично, одобрительно. Она улавливала новый, сложный запах, витавший в воздухе между ними. Не просто запах мужчины и женщины. Не просто запах дружбы или благодарности. Это был горьковато-сладкий, теплый и пугающий аромат — аромат жизни, которая, едва оправившись от крушения, уже робко тянулась к новому свету. Аромат дома, который нашелся в тихом доверии, в прикосновении руки, в общем дыхании над чашкой чая на закате.
— Спасибо, — прошептала Анна, и голос ее звучал приглушенно от керамики.
— Пожалуйста, — так же тихо ответил Матвей, опускаясь на корточки рядом с лавочкой, но не садясь на землю — давая ей пространство. Его плечо почти касалось ее колена.
Они молчали, слушая, как сад засыпает. И в этой тишине, под аккомпанемент вечерних сверчков и ровного дыхания Лиры, что-то необратимое щелкнуло, как ключ в замке. Страх, осторожность, груз прошлого — все еще были там, но они отступили на шаг, уступив место чему-то новому, хрупкому и невероятно сильному. Анна опустила свободную руку и погрузила пальцы в густую шерсть на загривке Лиры. Собака вздохнула счастливо. Матвей наблюдал за этим жестом, и в его обычно строгих глазах отразился весь закат — золотой, розовый и бесконечно нежный.
Чувства, вспыхнувшие тем вечером, не были бурей. Это было скорее прорастание — из общей боли, из благодарности, из безмолвного понимания самого сокровенного в душе друг друга. Матвей больше не был просто спасителем или другом, а Анна, в свою очередь, стала для него тем самым «миром», в который он больше не боялся вернуться.
Он перестал быть просто садовником в пансионате. Нашел работу ландшафтного дизайнера в небольшой фирме — его знания, отточенные в монастырском уединении, оказались востребованы. И первое, что сделал Матвей, получив аванс, — поехал в город, в свою квартиру, которая стояла запертой с тех пор, как он вернулся с войны. Пыльная, пропахшая одиночеством и прошлым, трехкомнатная «хрущевка» на окраине.
Матвей открыл окна, впустил свет и воздух. Выбросил старые вещи, связанные с болью. Неделю отдраивал, красил, собирал мебель, сражаясь с инструкциями, и Лира, свернувшись калачиком на полу, наблюдала за ним с умным, одобряющим взглядом.
А потом он привез туда Анну. Взял ее за руку на пороге.
— Здесь пахнет краской, — сказала она, делая шаг внутрь.
— И будущим, — поправил он, и голос его дрогнул. — Нашим будущим. Если ты захочешь.
Она не ответила словами, а просто прошла через пустую пока гостиную, касаясь стен, будто читая по ним новую, неизвестную книгу. Лира шла рядом, ведя ее, как встарь, но теперь — к новому месту у новой печи. Анна нашла на кухне подоконник, потрогала его, представила цветы, которые здесь будут стоять и… кивнула.
Свадьба была тихой, почти тайной. Только отец Иоанн, приехавший из скита в своем самом парадном, хоть и потрепанном, подряснике, несколько сотрудников пансионата, ставших друзьями, и Дима, счастливый и растерянный, которого Игорь Константинович, после долгих и тяжелых разговоров, все же привез. Наталья Григорьевна наотрез отказалась приехать, и в этом была своя горькая правда и своя свобода.
Теперь супруги жили в квартире Матвея вместе с Лирой. Лира получила свой мягкий лежак в углу спальни и миски на кухне рядом с человеческими. Их дни обрели новый ритм. Утром Матвей уходил на работу, Анна занималась с психологом, училась ориентироваться в новом пространстве, осваивала тифлокомпьютер. Потом они готовили ужин вместе — он резал, она, под его чутким руководством, мешала, приправляла, училась узнавать продукты по запаху и текстуре. Вечерами читали вслух — теперь он ей, а она ему, тренируя голос. Или просто сидели на диване, ее голова на его плече, его рука — в ее волосах, а Лира, растянувшись у их ног, хранила мир своим присутствием.
****
Однажды утром, незадолго до рассвета, Лира проснулась в своем лежаке. Не от звука, не от голода. От чего-то другого. Она подняла голову, уши навострились. В комнате было тихо. Матвей спал, его дыхание было ровным и глубоким. Анна спала рядом, повернувшись к нему лицом.
Лира встала, бесшумно ступила на прохладный паркет, подошла к кровати. Она осторожно, чтобы не разбудить, положила морду на край матраса и принюхалась. Потянула воздух долгим, едва слышным вдохом.
Ее мир был миром запахов. И сейчас ее тончайшее обоняние, этот дар, спасший когда-то Матвея от мошенника, уловило новое. Очень-очень слабое — лишь его тень, обещание. Смесь — теплая, чуть сладковатая, невероятно знакомая и абсолютно новая. Запах, который шел от Анны, но был ею и не ею одновременно.
Лира неподвижно простояла так несколько минут, улавливая и анализируя эту новую ноту в симфонии домашних запахов: кофе, книг, яблочного пирога, лавандового мыла, Матвея, Анны… и этого. Этого едва уловимого, волнующего «чего-то».
Она мягко вздохнула, и ее хвост сделал один медленный, величественный взмах по воздуху. Потом она вернулась на свой лежак, свернулась клубочком и закрыла глаза. Но спать уже не стала. В ее верном, преданном сердце, которое вмещало столько любви, зажглась новая, тихая и торжественная сторожка. Она знала. Она не могла выразить этого словами, но знала всем своим существом. В этой квартире, которая стала для нее настоящим домом, где два одиноких сердца обрели друг друга, в этом гнезде, сплетенном из любви и взаимного спасения, скоро должна была появиться еще одна жизнь. Маленькая, хрупкая, нуждающаяся в защите. Еще один человек, которому можно будет служить, которого можно будет любить.
Лира положила морду на лапы, прислушиваясь теперь не к звукам, а к тишине, полной обещаний. Рассвет был уже близко, и вместе с ним приближалось новое, прекрасное и пугающее будущее. Она была готова. Она будет на посту. Как и всегда.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.