ГЛАВА 19. ДАННЫЕ
Они бежали, не разбирая дороги, пока не свалились в знакомый овраг в двух километрах от посёлка — их старую, ещё детскую «базу», скрытую завалом бурелома. Только там, в полной тишине, под рваным пологом из веток, они позволили себе остановиться.
Лена трясущимися руками достала из рюкзака флягу с водой. Все молча передавали её по кругу. Саша первым нарушил тишину, вытаскивая из-под куртки смятую папку и несколько листов, вырванных из журнала.
— Они... они говорили, что оно «смотрит», — прошептал Витька, всё ещё бледный. — Что это значит?
— Значит, что наша самая безумная догадка была не такой уж безумной, — ответил Саша, раскладывая документы на куске полиэтилена. — Объект не просто излучает. Он... взаимодействует. И «Сектор» это фиксирует.
Они начали читать. Сначала обрывками, затем всё внимательнее, забывая про усталость и страх. То, что они держали в руках, было не просто отчётами. Это была летопись безумия, аккуратно разложенная по полочкам, но обрывающаяся на их собственном времени.
Отчёт по циклу 10-А (датирован октябрём 1988 года, всего месяц назад!): «...В период активации в секторе 7-Г зафиксировано материальное проявление. Форма: нестабильная, напоминающая сгусток света с признаками внутренней структуры. Время существования: 2.3 секунды. Проявление проявило признаки пассивного наблюдения — было зарегистрировано направленное изменение фонового излучения в сторону наблюдательного поста. После окончания активации — полное исчезновение без следа. Интенсивность проявления возросла на 15% по сравнению с циклом 9-В. Рекомендуется усилить мониторинг.»
Статистика сновидений оперативного персонала (1985-1988 гг.): У 78% сотрудников, работающих в радиусе 500 метров от шахты, отмечались повторяющиеся кошмары с общей тематикой: «потеря ориентации в знакомом пространстве», «встреча с невидимым наблюдателем», «ощущение временной петли». У 12% — временные провалы в памяти после дежурств. В 1988 году частота жалоб выросла втрое.
Гипотеза о природе феномена (приложение к отчёту 1975 года, гриф «Сов. секретно»): «...Полученные данные позволяют предположить, что объект «Резонанс» является не генератором, а стабилизатором спонтанно возникшего пространственно-временного разлома (условное название «Разрез»). Установка, созданная в 1968 году, не создала аномалию, а ограничила её рост, взяв под контроль цикличность её «дыхания» (период 11 ч. 23 мин. — возможно, связан с гравитационными ритмами Земли). Каждая активация — это не сканирование, а синхронизация с состоянием разлома. Побочные эффекты (сон, помехи, искажения) — есть «эхо» иной физической реальности, проникающее в наш континуум... Важное примечание (дополнение 1987 г.): За последние два года зафиксирована тенденция к снижению стабильности «Разреза». Циклы учащаются на 0.5%, амплитуда эмиссии растёт. Прогноз: при сохранении динамики к 1992-1995 гг. может потребоваться экстренное вмешательство для предотвращения неконтролируемого расширения аномальной зоны.»
Саша оторвался от текста. Его голос был сухим и чётким: — Они не изучают машину. Они изучают дыру. Дыру в самой реальности. И эта дыра становится больше. А установка теряет над ней контроль. И, судя по всему, сейчас как раз и есть то самое «экстренное вмешательство». Они не усиливают сигнал — они пытаются перенастроить стабилизатор, чтобы снова зажать разлом, — закончил мысль Сергей, вглядываясь в графики. — Но что-то идёт не так. Смотри: в отчёте за октябрь — рост интенсивности на 15%. А в протоколе на сегодняшнюю активацию уже есть пометка: «Прогнозируемая аномалия в секторе 7-Г — класс 4 (высокая интенсивность, возможна визуализация)». Они ждали, что «оно» проявится сильнее. И оно проявилось. И... «смотрело».
— А что значит «визуализация»? — спросил Витька, всё ещё не отрываясь от строк про «наблюдателя». — Оно... приобретает форму?
— Судя по всему, да, — тихо ответила Лена. — И чем дольше это длится, тем отчётливее. Сначала — помехи в эфире. Потом — сны. Потом — искажения пространства. А теперь... материальные проявления. Оно не просто «дышит». Оно просачивается.
Эта мысль повисла в холодном осеннем воздухе. Они сидели в овраге, а в нескольких километрах от них в земле зияла дыра в иную реальность, которая с каждым циклом становилась всё шире. И люди в белых халатах, вместо того чтобы бежать, пытались её «починить» рискованным экспериментом, который, судя по панике в голосах наблюдателей, только ухудшил ситуацию.
— Нас ищут, — сказал Сергей, прислушиваясь к далёким, но узнаваемым звукам — рёву двигателей по просёлочной дороге. — После сегодняшнего они прочешут весь район. И избушка наша, и Вышка — теперь небезопасны.
— Данные нужно спрятать, — сказал Саша, аккуратно складывая документы в непромокаемый пакет. — И нам нужно исчезнуть. На несколько дней. Пока всё не утихнет.
— Куда? — спросил Витька. — Домой нельзя — придут к родителям. В лес — холодно.
Лена вдруг подняла голову. — У меня есть идея. Помните дядю Стёпу? Не того, из книжки. А Стёпу-механика, у которого гараж на старой ферме? Он двоюродный брат моего отца. Он... он не любит «Сектор». Говорит, они когда-то хотели отжать его землю под свои коммуникации. Он нас не выдаст.
Это была тонкая ниточка, но другой у них не было. Дядя Стёпа — угрюмый, неразговорчивый мужик лет пятидесяти, который жил на отшибе и чинил всем в посёлке моторы. Он мог помочь. А мог и выгнать. Но рискнуть стоило.
Они дождались темноты и, крадучись по огородам и переулкам, добрались до старой колхозной фермы, давно заброшенной. Только один длинный гараж с покосившейся трубой исправно дымил. Из-под ворот лился свет и слышался стук молотка.
Лена пошла на переговоры одна. Разговор за дверью длился минут десять. Потом дверь приоткрылась, и на пороге появился дядя Стёпа — крупный, в замасленной телогрейке, с лицом, изборождённым морщинами. Он молча оглядел прижавшихся к стене гаража ребят, его взгляд остановился на рюкзаке Саши.
— Заходите, — хрипло бросил он. — И дверь закройте. Тут и так сквозняк.
В гараже пахло мазутом, металлом и табаком. В углу топилась буржуйка. Дядя Стёпа указал на ящик с инструментами.
— Садитесь. Говорите быстро. Что натворили?
Пока Лена, запинаясь, объясняла про шахту, помехи и сегодняшнее проникновение, Саша ловил себя на мысли, что мир словно раздвоился. С одной стороны — эта безумная реальность с разломами в пространстве. С другой — обычная, но не менее опасная. Кирилл. Тот самый замкнутый парень со станции, который полгода назад, перед своим внезапным отъездом (или исчезновением?), сунул ему в руки тот самый свёрток в промасленной бумаге. «Только в самом крайнем случае, Саш. Когда будет понятно, что назад дороги нет. И никому не показывай». Свёрток до сих пор лежал за отставшей обшивкой в его комнате. Саша даже не разворачивал — было страшно. А что, если это как-то связано со всем этим? Кирилл ведь тоже что-то знал...
И Виктор Павлович, их школьный руководитель кружка юных техников. Добрый, наивный, веривший в их «проект метеостанции». Он покрывал их перед директором, выгораживал прогулы. Если «Сектор» начнёт давить через школу, Виктор Павлович окажется на линии огня. Его могут заставить говорить.
Но главная угроза висела с другой стороны — Алексей Петрович. Тот самый пронырливый, улыбчивый мужчина из «перспективного ведомства», который уже больше года не отставал от Саши и Сергея. «Талантливые ребята! У нас для вас и целевое место в институте, и интересная работа на оборонном предприятии. Нужно только... помочь кое с чем разобраться. Схемки, расчёты...» Они чуяли подвох за версту. Алексей Петрович явно охотился не за их знаниями по радиотехнике, а за чем-то, что они могли случайно узнать или зафиксировать своими самодельными приёмниками. Возможно, за теми же помехами от «Сектора». От него они отбивались вежливыми отказами и враньём про «экзамены». Но если он узнает про сегодняшний инцидент... он будет первым, кто придёт с «предложением», от которого нельзя отказаться. Или с угрозами.
Дядя Стёпа выслушал, не перебивая. Потом долго молча раскуривал самокрутку. — Дураки, — наконец выдохнул он струйкой дыма. — Но не первые. Про эту шахту... слухи ходили ещё когда я пацаном был. В шестидесятых военные сюда нагрянули, всех с фермы повыселяли. Говорили, скважину бурят глубинную. А потом — тишина. И «Сектор» этот подкрался, как тать. Он посмотрел на их документы. — Эту макулатуру спрячьте надёжно. У меня есть тайник — старый силосный бункер, сухой. Завтра перенесёте. А вам тут, в мастерской, можно перекантоваться пару дней. На чердаке есть матрасы. Только тихо. И запомните: если придут с вопросами — вы ничего не знаете. Ни про какую шахту, ни про какие бумаги. Гуляли в лесу, грибы собирали. А я вас не видел. Понятно?
Дядя Стёпа, какие грибы? - ноябрь. Какие, какие? - Вёшенки, они как-раз до морозов растут, очень любят в старых осиновых пнях расти, там им тепло и сыро. вот их и собирали. Понятно - я вас спрашиваю ?
Они кивнули. Дядя Стёпа махнул рукой в сторону лестницы, ведущей на узкий, запылённый чердак над гаражом. Там, среди запаха старого дерева и сена, действительно валялись два потрёпанных матраса и стопка пустых мешков. Это было лучше, чем мёрзнуть в лесу.
Три дня они провели в этом вынужденном укрытии. Дни тянулись мучительно медленно. Они по очереди дежурили у крошечного запылённого окошка, выходящего на дорогу. Дважды мимо проезжали уазики цвета хаки — не «Сектора», а, судя по всему, местной милиции или военной комендатуры. Один раз к дяде Стёпе заходил сосед за сваркой — разговор был слышен сквозь щели в полу, обычный, о моторе.
На третий день, ближе к вечеру, когда напряжение начало понемногу спадать, их настигло напоминание о другой, «обычной» опасности. В гараж, не постучав, вошёл Алексей Петрович.
Они замерли на чердаке, затаив дыхание. Через щель в полу Саша увил его начищенные ботинки и аккуратные брюки.
— Степан Кузьмич, здравствуйте! — раздался его привычный, слегка слащавый голос. — Не помешал?
— Работаю, — буркнул дядя Стёпа, не отрываясь от карбюратора. — Чего надо?
— Да вот, интересует меня судьба двух местных талантливых ребят. Саши и Сергея. Их в школе не видели уже несколько дней. Родители волнуются. Вы, как человек осведомлённый, не встречали случайно?
В гараже повисла тяжёлая пауза. Саша почувствовал, как у него похолодели руки.
— Какие такие ребята? — равнодушно спросил дядя Стёпа. — Ко мне народ только по железу ходит. А по детям — в школу, или в милицию. У меня своих дел полно.
— Понимаю, понимаю, — засюсюкал Алексей Петрович, но в его голосе появилась стальная нотка. — Просто есть информация, что они интересовались... некоторыми закрытыми частотами. Могли навлечь на себя неприятности. Мы бы хотели им помочь. Оградить от ошибок. Если они вам известны — передайте, пожалуйста. Завтра, в это же время, я буду ждать их у старой водонапорной башни. Для их же блага. А то ведь могут и другие органы заинтересоваться. С более жёсткими методами.
Он не стал ждать ответа. Послышался звук отодвигаемого стула и шаги к выходу. Дверь захлопнулась.
На чердаке воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Сергея.
— Он нас вычислил, — прошептал Витька. — Или догадался, или у него свои источники в «Секторе».
— Он не из «Сектора», — тихо сказала Лена. — Он из другого ведомства. Конкурирующего. Он хочет урвать их данные, чтобы обойти «Сектор» и выслужиться.
Саша сжал кулаки. У них не было выбора. Явка у водонапорной башни — это ловушка. Но если они не придут, Алексей Петрович начнёт давить через родителей, через школу. И тогда под удар попадёт и дядя Стёпа, и Виктор Павлович.
В этот момент он вспомнил про свёрток Кирилла.
«Только в самом крайнем случае». Сейчас, казалось, этот случай настал. Но мысль о явке к водонапорной башне вызывала тошнотворный страх. Они не были шпионами. Они были школьниками, которые полезли не в своё дело и теперь боялись за родителей, за учителей, за себя.
— Мы не пойдём, — тихо, но твёрдо сказал Саша. Остальные обернулись к нему. — Мы не можем с ними играть в эти игры. Они профессионалы, а мы... мы просто нашли дыру в заборе. И увидели то, чего не должны были.
— Но он тогда придёт сюда! К родителям! — прошептал Сергей. — Пусть приходит, — сказала Лена неожиданно спокойно. — У нас же есть алиби. Мы собирали... ну, в общем, гуляли. А бумаги... мы их сожжём. Или спрячем так, чтобы не найти. Главное — чтобы у них не было доказательств.
Идея была проста и гениальна в своей отчаянности. Уничтожить улики. Сделать вид, что они просто любопытные дети, которые забрели не туда. Риск оставался колоссальным, но это был риск быть наказанными за хулиганство, а не за шпионаж.
— Но свёрток... — начал Витька. — Свёрток — это последняя загадка, — сказал Саша. — И мы её посмотрим. Прямо сейчас. Потому что если и есть что-то, что может всё объяснить — так это он.
Они дождались, когда дядя Стёпа уйдёт в дом, и при свете фонарика, под навесом у задней стены гаража, развернули промасленную бумагу.
Внутри, обложенный ватой, лежал не пистолет и не документы. Лежал прибор. Самодельный, грубый, спаянный, казалось, на коленке. Он напоминал их собственный детектор помех, но сложнее. К нему был припаян маленький экранчик, как на калькуляторе, и несколько тумблеров. А вместо антенны — странный, похожий на спираль кусок тёмного, почти чёрного металла, который был холодным на ощупь, даже в ноябре.
К прибору была приклеена записка, написанная химическим карандашом, уже выцветшим: «Саш. Если читаешь — мне уже нет. Не пытайся понять до конца. Этот детектор ловит не волны. Он ловит разницу. Разницу между «здесь» и «там». Когда стрелка на втором циферблате дёрнется и пойдёт в красную зону — беги. Не оглядывайся. Беги оттуда, где стоишь. Это не их машина работает. Это место само открывается. И оно голодное. Кирилл.»
Они молча смотрели на прибор. Никаких схем, никаких объяснений о «Секторе» или военных. Только предупреждение о чём-то бесконечно более древнем и чужом, чем любые секретные эксперименты. «Место само открывается».
В этот момент стрелка на маленьком циферблате, до этого лежавшая на нуле, дёрнулась. Все вздрогнули. Она качнулась, замерла и медленно, неумолимо поползла в сторону заштрихованной красной зоны. Прибор тихо запищал — тонким, противным звуком, которого не должно было быть у куска пайки и проводов.
Они замерли, вглядываясь в темноту за пределами круга света от фонарика. Ничего не изменилось. Тот же гараж, тот же запах мазута, те же далёкие огни посёлка. Но прибор фиксировал что-то, чего не видели их глаза.
— Что он ловит? — прошептал Витька, и в его голосе был чистый, детский страх. — Разницу, — повторил Саша слова записки, чувствуя, как у него холодеет спина. — Между «здесь»... и «там».
Стрелка продолжала ползти. Писк стал чуть громче. И тогда они все почувствовали это — не звук и не свет. Давление. Тихое, физическое ощущение, будто воздух вокруг стал гуще, тяжелее. Будто само пространство в нескольких сотнях метров от них... напряглось.
Они посмотрели в ту сторону. Туда, где в лесу была шахта. Небо над тем участком леса казалось таким же тёмным. Но звёзды... звёзды над ним мерцали как-то иначе. Словно сквозь дрожащий, невидимый слой горячего воздуха.
— Оно открывается, — сказала Лена, и её голос прозвучал отстранённо, как во сне. — Прямо сейчас. Не из-за их эксперимента. Само.
Прибор запищал на самой высокой ноте, и стрелка упёрлась в край красной зоны. И в тот же миг где-то в глубине леса, там, где должна была быть шахта, мигнуло. Не вспышка. Не взрыв. Короткая, ядовито-зелёная вспышка, которая осветила изнутри кроны дальних деревьев на долю секунды и погасла, оставив после себя не свет, а... тень. Более густую тень, чем ночь вокруг.
А потом наступила тишина. Но не обычная ночная. Абсолютная, глухая, мёртвая тишина. Исчезли все звуки — даже далёкий лай собак из посёлка, даже шорох ветра. Будто мир в том направлении просто... выключили.
Стрелка на приборе дрогнула и медленно поползла назад, к нулю. Писк стих. Давление отпустило.
Они стояли, не в силах пошевелиться, глядя на ту чёрную бездну тишины, что нависла над лесом. Все теории, все догадки про «Сектор», про стабилизаторы и разломы — всё это вдруг стало детским лепетом. Они столкнулись не с секретным проектом. Они столкнулись с местом. С аномалией, которая была старше любой лаборатории. И эта аномалия только что показала им, что она может делать. И что люди в белых халатах, со всеми своими отчётами, были не хозяевами положения. Они были муравьями, пытающимися заклеить скотчем трещину в плотине.
Саша медленно завернул прибор обратно в промасленную бумагу. Его руки дрожали. — Всё, — сказал он хрипло. — Всё кончено. Мы ничего не можем сделать. Ни они, ни мы. Мы просто... видели это.
Они больше не говорили о явке к водонапорной башне. Они говорили о том, как завтра утром вернуться домой, к родителям, и делать вид, что ничего не было. Сжечь бумаги. Забыть. Стараться не смотреть в сторону леса.
ЭПИЛОГ. ОСЕНЬ, УЖЕ ДРУГАЯ
Они не пошли на явку. Алексей Петрович прождал у водонапорной башни дотемна, а на следующий день исчез из посёлка так же внезапно, как и появился. Может, получил новое задание. Может, «Сектор» каким-то образом прикрыл его интерес. Ребята так и не узнали.
Через неделю военные полностью оцепили лес вокруг шахты. Говорили, что там «произошла авария на геологоразведочной скважине, угроза обрушения». Никаких экспериментов, никаких усилений сигнала. Только тяжёлая техника, бетонные плиты и работа день и ночь. К ноябрю всё было кончено. Над шахтой возвышался свежий, уродливый курган из утрамбованной глины и бетона, похожий на могильный холм. Калитку с колючей проволокой сняли, посты убрали. Место стало просто ещё одним запретным участком в лесу, про который со временем забыли.
Ребята выполнили своё решение. Документы, украденные той ночью, они не сожгли, а запаяли в старую канистру и утопили в самом глубоком омуте лесной речки, где их уже никогда не найдут. Прибор Кирилла Саша закопал в железной коробке под корнями старой, поваленной бурей сосны на окраине посёлка. Может, когда-нибудь, через много лет, он вернётся за ним. А может, и нет.
Они стали взрослеть быстрее, чем хотели. Перестали лазить по вышкам и чердакам. Сергей увлёкся фотографией, Витька — историей. Лена, как и планировала, готовилась к медицинскому. Саша поступил в политех — не по целевому набору Алексея Петровича, а сам, по конкурсу. Иногда они собирались вместе, пили чай, смеялись над старыми историями. Но разговор никогда не заходил о том лесе, о той осени. Это было молчаливое соглашение.
Только иногда, в особенно тихие ночи, Саша просыпался от чувства, будто что-то смотрит на него из темноты за окном. Не со зла. Просто смотрит. Как человек может смотреть на муравейник. И он лежал, не двигаясь, пока это ощущение не проходило.
Однажды, уже учась на втором курсе, он наткнулся в библиотеке на диссертацию по геофизике. Сухой, скучный текст об аномалиях гравитационного поля. И в одном из приложений, среди прочих координат, он увидел знакомые цифры. Широта и долгота их посёлка. В графе «примечание» стояло: «Локальная зона персистирующей тишины (аномалия 7-Г). Характеризуется полным подавлением электромагнитного фона в диапазоне 0.5-100 ГГц. Природа неизвестна. Мониторинг продолжается.»
Он закрыл книгу и долго сидел, глядя в окно на первый снег. Они ничего не победили. Ничего не раскрыли. Они лишь прикоснулись к краю тайны, которая была слишком велика для них, для военных, для кого бы то ни было. И тайна эта осталась там, под бетонными плитами, тихая и необъяснимая. Живая.
А в лесу, над тем самым курганом, даже в безветренную погоду, иногда колыхались верхушки сосен. Будто что-то глубоко под землей, под бетоном, тихо и ритмично дышало. И ждало.