Квартира, в которой выросли сёстры Вера и Лиза, казалась, замерла во времени. На стенах всё те же фотографии, а в серванте – хрусталь, который доставали только по праздникам.
Но не было в воздухе привычного гула предпраздничной суеты, смеха, споров о том, кто лучше лепит пельмени. Была только тишина, в которую можно было провалиться.
Николай, казавшийся за последние два года постаревшим на все двадцать, хлопотал на кухне один.
Он пытался воссоздать старый, добрый Новый год, который был ещё при покойной жене Ирине, но у него ничего не получалось.
Картошка в супе была пересолена, салат "Оливье" почему-то был жидким, а мандарины, купленные впопыхах, оказались кислыми.
Он с тоской смотрел на фотографию жены на холодильнике: она, смеющаяся, в смешной новогодней шапочке, запекала гуся.
- Ириша, ну как же без тебя? – прошептал он.
Звонок в дверь заставил его вздрогнуть. Николай вздрогнул, поправил свитер и пошёл открывать. На пороге стояли дочь.
Вера приехала первой. Высокая, строгая, в дорогом кашемировом пальто, с безупречной укладкой.
В руках – дорогая корзинка с сырами и вином. Её взгляд, всегда оценивающий, скользнул по прихожей, по отцу, и в нём мелькнула то ли боль, то ли разочарование.
– Привет, пап, – сказала она, поцеловав его в щёку сухим, быстрым поцелуем. – Как ты? Выглядишь уставшим.
– Всё нормально, дочка, заходи, – пробормотал Николай, забирая корзинку. – Лиза… скоро будет.
Как будто по злому умыслу, в этот момент раздался второй звонок и тут же внутрь впорхнула Лиза.
Она была полной противоположностью сестре: в ярком, немного помятом вязаном свитере с оленями, с непослушными кудрями, выбивающимися из-под шапки, и огромным пакетом, из которого торчал пучок зелени и бутылка в форме груши.
– Пап, привет! – она обняла отца крепко, по-настоящему, и на секунду он почувствовал, как дрогнули её плечи. Потом она увидела Веру, снимающую сапоги в прихожей, и всё её оживление угасло.
– Привет, Вера.
– Привет, – холодно кивнула сестра, не глядя.
В воздухе повисло молчание. Его нарушил Николай, неуклюже предложив:
– Ну что, идёмте на кухню? Поможете старому… Без вашей мамы я, кажется, совсем разучился.
В этот вечер кухня стала полем битвы. Николай нервно помешивал суп. Вера, сняв дорогой пиджак и повязав поверх платья чистый фартук принялась резать овощи для салата "Оливье" – так, как делала мама: мелкими, аккуратными кубиками.
Лиза, увидев это, сжала губы. Она вытащила из своего пакета свёклу, чеснок и грецкие орехи.
– Я сделаю "Селёдку под шубой", – заявила она, и в её голосе прозвучал вызов. – Мама всегда её делала.
– Мама делала и "Оливье»' – ровным тоном парировала Вера, не отрываясь от своего занятия. – И делала его правильно. Огурцы – маринованные, колбаса – докторская, а не эта… копчёная грудинка, которую ты в прошлый раз пыталась впихнуть.
– Это было пять лет назад, Вера! – вспыхнула Лиза. – И грудинка там была отличная! Просто у тебя вкусовые рецепторы с детства не развились дальше детсадовской столовой!
– А у тебя, наоборот, слишком развились в сторону кулинарного хаоса, – отрезала Вера. – Помнишь свой торт с розмарином? Мама потом три дня желудок лечила.
Николай закрыл глаза. Все снова повторялось. Та самая ссора, которая развела сестер по разным углам жизни, началась именно так: с критики неправильного пирога от Лизы на мамин юбилей.
Потом были деньги, неверно переданные слова, обидные намёки… И годы тишины.
– Доченьки, хватит, – тихо сказал он. – Мама бы не хотела.
– Мамы нет, папа, – жёстко, но беззлобно констатировала Вера.
Именно в этот момент она решилась на первую диверсию. Лиза, увлёкшись натиранием свёклы, отвернулась к раковине, чтобы сполоснуть тёрку.
Её салат в большой салатнице стоял практически готовый, не хватало только верхнего слоя – свёклы. Вера мельком взглянула на него.
Идеально ровные слои, аккуратно выложенные и слишком похожие на мамину работу, которую Лиза всегда критиковала.
Злость кольнула Веру в грудь. Быстрым, почти небрежным движением она взяла ложку и ткнула её в центр салатницы.
Затем ещё раз, и ещё. Она не просто перемешала – она взрыхлила, превратила аккуратные слои в бесформенную розовато-белую массу.
"Раз ты такая творческая, вот тебе и творческий беспорядок', – подумала она с горьким торжеством.
Лиза, обернувшись, увидела это. Её глаза округлились от неверия, потом наполнились яростью.
Она молча смотрела на изуродованный салат, потом на спину сестры, спокойно режущей колбасу, и слёзы горечи подступили к горлу.
Но она не заплакала. Вместо этого её взгляд упал на красивый графин с домашним лимонадом, который Вера привезла и поставила на стол.
Рядом стояла небольшая баночка с горчицей, которую Николай достал для бутербродов.
Движение было стремительным: Лиза схватила баночку, открутила крышку и выплеснула добрую половину острой, жёлтой массы в графин.
Содержимое стало мутным. "Раз уж у тебя такой кислый характер, будет тебе и кислятины впридачу", – мысленно бросила она сестре.
Николай видел всё. Он видел, как Вера ковыряла салат Лизы. Видел ответный удар дочери.
Мужчина стоял у плиты, и сердце его разрывалось на части. Он собрал их здесь, в этой квартире, полной памяти о счастье, в надежде, что новогоднее чудо, мамина любовь, витающая в стенах, растопит лёд.
Но этого не произошло. Напротив, сестры все больше и больше отдалялись. Отчаяние, чёрное и липкое, подступало к горлу.
Он чувствовал себя абсолютно беспомощным. И тогда в его голове родилась безумная, отчаянная мысль. Если они так хотят всё испортить… он им поможет.
Пока сёстры, избегая взглядов друг друга, занимались своими испорченными шедеврами, Николай приступил к исполнению своего мрачного плана. Действовал он со странным, почти машинальным спокойствием.
1. В кастрюлю с супом, который и так был пересолен, он высыпал ещё полстакана сахара. Потом, подумав, добавил туда же щедрую горсть изюма из пасхального запаса. "Пусть будет празднично", – с горькой иронией подумал он.
2. На столе стоял торт "Прага", купленный Николаем в лучшей кондитерской города – последняя попытка сохранить лицо. Он взял его, пошёл в свою комнату и… достал из-под кровати небольшую бутылочку. Это была настойка боярышника, которую ему выписывали для сердца.
Шприцем, оставшимся от каких-то прошлых уколов, он набрал жидкость и вколол её в бок торта в нескольких местах. Пятна быстро впитались в бисквит.
3. Но главной жертвой стал гусь. Тот самый, которого так и не смог приготовить Николай. Он купил уже готового, запечённого, в гастрономе. Гусь лежал на блюде румяный и аппетитный. Николай взял его и отнёс на балкон, где стоял двадцатиградусный мороз. Положил прямо на холодный парапет. Пусть промёрзнет до костей. Потом, через полчаса, мужчина вернул его на кухню, чтобы он оттаял сверху, создав иллюзию нормальности. Внутри он должен был остаться ледяной глыбой.
4. Последним штрихом он прошёлся по закускам: на тарелку с красной икрой щедро насыпал сахар (потом попытался его стряхнуть, но кристаллы остались), а в вазу с маринованными грибами вылил остатки сладкого сиропа от консервированных персиков.
*****
Стол был накрыт. Три человека сидели вокруг него, и ни один не походил на празднующего.
Горели свечи, сверкал хрусталь, но мёртвая тишина сводила на нет всю эту мишуру.
– Ну что же… – хрипло начал Николай. – С Новым годом… Мама бы нас… – он не смог договорить. – Давайте попробуем.
Вера, как старшая, с видом королевы, милостиво согласившейся на трапезу, первой протянула руку к салату "Оливье".
Она положила себе немного в тарелку, попробовала и замерла. Потом её лицо скривилось от недоумения.
– Папа… что с салатом? Он… сладкий?
Лиза, мстительно ухмыльнувшись, тоже взяла "Оливье". Её ожидало разочарование.
– И солёный… одновременно. Как будто в него песок с сахаром насыпали.
Они переглянулись – впервые за вечер прямой, осмысленный взгляд. Потом их глаза устремились на отца. Он сидел, опустив голову, и молчал.
Тогда Лиза решила попробовать свою шубу, уже превращённую в кашу. Она взяла ложку, поднесла ко рту и ахнула.
– Это… это кто её так? – голос женщины дрогнул, и она посмотрела на Веру. – Ты?
Сестра не стала отпираться. Она холодно встретила её взгляд.
– А ты что, в мой лимонад горчицу не подливала? Я видела.
Снова воцарилась тишина.
– Папа, а торт-то… – Лиза, чтобы прервать тягостное молчание, отрезала кусок "Праги". От него потянуло странным, аптечным запахом. Она осторожно лизнула крем. – Он… горький и пахнет лекарством.
Николай медленно поднял на неё глаза.
– Боярышник, – просто сказал он. – Для сердца, чтобы всем спокойнее было.
Вера, сжав кулаки, решила взять ситуацию в свои руки. Она встала, подошла к гусю, величественно лежавшему на тарелке в центре стола, и попыталась отрезать большую, сочную на вид ножку.
Однако нож с глухим стуком ударился обо что-то твёрдое. Она надавила сильнее – и кусок мяса, тёплый снаружи, откололся, обнажив внутренность, белую, волокнистую и покрытую кристалликами льда.
– Он… замёрзший? – прошептала Вера. – Папа, ты его… на балкон выносил?
Николай вздохнул и обвёл взглядом сладко-солёный суп с изюмом, исковерканную шубу, горчичный лимонад, лекарственный торт, ледяного гуся и двух своих дочерей, прекрасных, умных, любимых – и абсолютно чужих друг другу.
– Да, – тихо, но очень чётко сказал он. – Я. Я всё это испортил. Специально.
Вера и Лиза замерли, глядя на него, как на внезапно заговорившее привидение.
– Вы спрашиваете, что с салатом? Что с тортом? Что с гусем? – его голос начал дрожать, но он продолжал. – А вы посмотрите, что с нами! Что с нашей семьёй! Мамы нет. И мы… мы её нет. Мы – хуже, чем нет. Мы – вот это! – он махнул рукой над столом. – Мы – сладкое с солёным! Мы – горькое с кислым! Мы – красивый, румяный гусь, а внутри – лёд! Лёд, вы слышите?!
Он проговорил эти слова, и слёзы, наконец, покатились по его щекам, оставляя блестящие борозды на усталой коже.
– Я собрал вас здесь, дурак старый, думал, ну как же, Новый год, мамина квартира… вспомните, как было… А вы что? Вы продолжили свою войну! Тайком, подло, друг другу салат крушите, в лимонад гадость льёте! Вы мамину кухню в окоп превратили! Так уж если на то пошло, если вам всё так хочется портить… – он встал с места. – Давайте я помогу! Я всё до конца испорчу! Чтобы вы увидели, на что это похоже! На что похожа наша семья!
Он тяжело дышал, облокотившись о стол. Тишина после его монолога была оглушительной.
Вера сидела, выпрямившись, её щёки горели. Лиза смотрела в тарелку, плечи женщины мелко дрожали.
И вдруг она подняла голову. Глаза её были полны слёз.
– Прости, – выдохнула Лиза. – Я… я первая начала. Тогда, на юбилее… Я нарочно сказала маме, что твой пирог сухой… из зависти. Потому что у тебя всё всегда получалось лучше.
Вера вздрогнула, как от пощёчины. Она медленно повернула голову к сестре. В её глазах плескалось непонимание и боль.
– А я… – голос Веры сорвался. Он потерял всю свою холодную уверенность. – А я… наговорила потом тебе гадостей про твоего тогдашнего парня… Нарочно. Чтобы тебе было так же больно. Потому что ты… ты была маминой любимицей.
– И я салат твой испортила… – сказала Вера.
– И я в лимонад горчицу… – кивнула Лиза.
– И я… всё остальное, – закончил Николай. Он снова обессиленно сел на стул. – Я думал, если уж портить, так всем вместе.
И тогда произошло необъяснимое. Вера фыркнула сквозь слёзы, сдавленно, нелепо. А следом за ней рассмеялся Николай и Лиза.
– Значит, так, – сказала Вера деловым, но без привычной холодности голосом. – Этот ужин есть нельзя. Точно. Мы его… утилизируем. А сами…
– Закажем пиццу? – робко предложила Лиза.
– И роллы, – кивнула Вера. – И возьмём большую банку маминых солёных огурцов из погреба. Помнишь, как мы их воровали?
– Помню, – улыбнулась Лиза.
Пока сестры вместе уносили в мусорное ведро ледяного гуся, сладко-солёный суп и лекарственный торт, Николай подошёл к фотографии жены на серванте.
– Ну что, Ириша, – прошептал он. – Получилось у нас страшно, зато честно. Прости за беспорядок.
Спустя час они ели пиццу и роллы прямо из коробок, запивая чаем и заедая мамиными хрустящими огурцами.
Они говорили не о прошлых обидах, а о работе, о фильмах, о том, как папа пытался сварить суп и пересолил.
Новый год пришёл не с идеальным ужином, а с правдой, пусть горькой, неудобной и немного похожей на суп с изюмом.