Этот рассказ о том, как юноша из Ленинграда с гитарой в руках стал голосом поколения и вечным символом чего-то настоящего. История Виктора Цоя – не просто биография музыканта. Это история о том, как оставаться собой в мире, который пытается тебя сломать или, что порой еще страшнее, разменять на суету и пустоту. Его путь от застенчивого парня в рок-клубе до иконы, чьи песни звучат спустя десятилетия, – это дорога, вымощенная не компромиссами, а упрямой верностью собственному голосу. И как получилось, что этот голос не просто услышали, а впустили в самое сердце миллионы?
Все начиналось довольно обычно. Ленинградский паренек, сын инженера и учительницы физкультуры, росший у Московского парка Победы. Он не был вундеркиндом. Его отчислили из художественного училища имени Серова за неуспеваемость. Казалось бы, тупик. Но именно там, еще во время учебы, он начал играть в своей первой группе «Палата №6». Говорят, тогда он уже «выдавал интересные пассажи на гитаре, но первое время очень стеснялся петь». Эта застенчивость останется его чертой и позже, в обычной жизни, контрастируя с мощной сценической энергией. Чтобы как-то существовать, он пошел в ПТУ и выучился на резчика по дереву. Это не было позерством – он стал настоящим мастером, способным создавать изящные японские нэцкэ. Работа руками, требующая терпения и сосредоточенности, возможно, стала для него той самой отдушиной и практикой внутренней дисциплины. Параллельно он, как и многие мальчишки того времени, увлекался восточными единоборствами, боготворил Брюса Ли и даже неплохо владел нунчаками. В этом уже проглядывал будущий образ – собранный, немного отстраненный, с внутренним стержнем.
Музыка входила в жизнь постепенно. Первые песни были наивными, вроде той самой про Васю, который «любит диско, диско и сосиски». Он вращался в кругу ленинградского андеграунда, тусовался с панками из «Автоматических удовлетворителей». Но перелом наступил, когда его талант разглядел Борис Гребенщиков. Услышав песни Цоя, БГ был настолько впечатлен, что на следующий день стал обзванивать всех знакомых звукорежиссеров, уговаривая немедленно его записать. Так, при поддержке музыкантов «Аквариума», в студии Андрея Тропилло в 1982 году родился дебютный альбом «45». Запись была сырой, «голый костяк», как позже говорил сам Цой, и слушать ее ему было стыдно. Но эта кассета, с «Алюминиевыми огурцами» и «Восьмиклассницей», разошлась по стране с невероятной скоростью. Интересно, что у героини той самой «Восьмиклассницы» был реальный прототип – юная художница Дженни Яснец, которую Цой провожал домой после концертов.
Дальше был трудный, но честный путь вверх. Чтобы избежать армии, Цой на два месяца лег в психиатрическую больницу, вышел оттуда, по воспоминаниям его жены Марьяны, «почти прозрачным». Именно там, в кромешной темноте кухни их съемной квартиры, он на спичечном коробке написал текст «Транквилизатора». Жизнь нужно было как-то устраивать. И он устраивал ее так, чтобы оставалось время для музыки, не продаваясь системе. Он работал в парковом хозяйстве, вырезал деревянные скульптуры для парка «Тихий отдых», и один из его «Грустных львов» стоит там до сих пор. А позже устроился кочегаром в легендарную котельную на улице Блохина, которую все называли «Камчаткой». Это было не романтичное хулиганство, а необходимость – в СССР существовала статья за тунеядство. Но именно «Камчатка» стала неофициальным клубом, местом сбора своих, где можно было творить без оглядки. Он мыл полы в бане, топи печи углем – и писал песни. В этом был весь Цой: делать то, что нужно для выживания, но внутренне оставаться абсолютно свободным. Он не играл в пролетария – он был им по обстоятельствам, но мысли и чувства его были чисты и высоки.
Группа «Кино» обрела свой классический состав: кроме самого Цоя, это были гитарист Юрий Каспарян, барабанщик Георгий «Густав» Гурьянов и басист Игорь Тихомиров. Интересно, что Гурьянова, по некоторым воспоминаниям, взяли в группу не столько за виртуозную игру, сколько за то, что он уговорил соседей мириться с бесконечными репетициями в его квартире. Комфорт для творчества и общая атмосфера были для Цоя важнее формального профессионализма. Они репетировали, писали песни в студии Алексея Вишни, который, кстати, отмечал непростой характер Цоя: тот мог быть безапелляционным и жестким, когда дело касалось дела, четко обозначая границы: «Вишня, имей в виду, ты ничего не получишь». Это была не жадность, а какое-то интуитивное понимание ценности того, что они создавали, и нежелание размазывать ответственность.
А потом пришла слава. Не постепенная, а обрушившаяся лавиной. Альбомы «Ночь», «Группа крови», «Звезда по имени Солнце» стали гимнами. Его образ – черная кожаная куртка, закатанные брючины, задумчивый взгляд и неизменная сигарета – тиражировался на плакатах в каждой второй комнате общежития. Он снялся в культовом фильме «Игла», и за роль Моро журнал «Советский экран» назвал его лучшим актером 1989 года. Концерт в переполненных «Лужниках» в 1990 году стал апофеозом «киномании». Страна, заждавшаяся перемен и честных слов, увидела в нем своего героя. Но здесь и началось самое сложное. Цой с ужасом обнаруживал, что его слова толкуют не так, как он задумывал. Он повторял, что песня «Перемен!» – не про политику и не призыв на баррикады. Образ Моро на экране – не он сам. Но его уже не слушали. Он превращался в миф, в символ, в икону. Из живого человека его начинали отливать в бронзе. А он, судя по всему, этого не хотел. Известный музыкальный журналист Денис Бояринов говорит, что Цой в тот момент уже мыслил как «вдумчивый продюсер», видел группу внутри формирующейся шоу-индустрии, даже задумывался об альтернативных проектах. Он стоял на пороге нового, большого этапа, который мог изменить всю историю русского рока.
Но судьба распорядилась иначе. Уставший после долгого тура и ночной рыбалки, он заснул за рулем своего «Москвича» на трассе в Латвии и на полной скорости врезался в автобус. Это случилось 15 августа 1990 года. Ему было 28 лет. И здесь история Виктора Цоя-человека закончилась, началась история Цоя-легенды. Его коллега Майк Науменко, сам ушедший годом позже, как-то заметил: «В нашей стране желательно погибнуть, чтобы стать окончательно популярным». Горькая ирония в том, что он оказался прав. Трагическая смерть на взлете, в зените славы, поставила Цоя в один ряд с другими ушедшими молодыми кумирами – от Пушкина и Лермонтова до Высоцкого, чьи строки «Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт» оказались пророческими. Такой уход навсегда замораживает образ, не давая ему состариться, расплыться, скомпрометировать себя. Цой навсегда остался молодым, красивым, честным и непобежденным.
И все же, его легендарность – не просто продукт трагической случайности. Если бы это было так, его песни забылись бы через несколько лет. В чем же его феномен? Почему его до сих пор слушают, поют, цитируют, а на стенах по всей стране пишут «Цой жив»?
Во-первых, в его потрясающей, обманчивой простоте. Бояринов называет это «простотой, граничащей с гениальностью». Его тексты – не заумные стихи, а четкие, почти скупые формулы чувств. Он был мастером умолчания. В его строчках и паузах остается свободное пространство, куда каждый слушатель может подставить свою историю, свою боль, свою надежду. Когда его спросили, что значит припев «У-у, транквилизатор», он, не моргнув глазом, ответил: «У-у – это бессмысленный набор звуков, а транквилизатор – это лекарство». Он не хотел ничего объяснять. Песня должна говорить сама за себя. И она говорит. Говорит о любви как о чем-то тихом и личном («Звезда по имени Солнце»), о долге и верности («Группа крови»), об усталости и отчаянном желании вперед («Перемен!»), о грусти и одиночестве («Пачка сигарет»). В его словах не было пафоса, зато была невероятная плотность смысла.
Во-вторых, в его абсолютной аутентичности. Он не играл рок-звезду – он ею был, и делал это с естественностью, которой позавидовали бы многие. Он вырос из той же среды, что и его слушатели, сталкивался с теми же бытовыми трудностями, и говорил с ними на одном языке. Он был «своим парнем», который вдруг запел так, что его услышала вся страна. Его миссию, если можно так выразиться, однажды сформулировали так: «Чтобы люди чувствовали себя больше свободными от обстоятельств». Не призывал к бунту, а просто своим примером показывал, что можно сохранить себя внутри любых обстоятельств – будь то котельная, психушка или бешеная популярность.
В-третьих, в его удивительном образе, который стал идеальным сосудом для этих смыслов. Строгий, даже аскетичный стиль: черный, белый, красный. Знаменитая прическа «маллет» – коротко по бокам и длиннее сзади. Белый объемный шарф, который он мог надеть на голое тело. Он сам шил и перешивал себе одежду, находясь в вечном поиске именно своего, а не модного. В этом была своя эстетика и своя дисциплина. Он создал универсальный и вневременной тип героя – немного отстраненного, внутренне сосредоточенного, готового к движению.
И наконец, в том, что его смерть пришлась на момент исторического излома. Советский Союз доживал последние дни. Все старое рушилось, новое было пугающим и непонятным. Цой, с его жаждой честных перемен и верой в какое-то иное будущее, стал мостиком между эпохами. Он ушел на самом пике, оставшись в памяти не связанным ни с разочарованием 90-х, ни с последующими сложностями. Он остался чистым символом надежды конца 80-х.
Так потерял ли он себя? Нет. Он до конца оставался верен своему внутреннему компасу. Он не стал заложником системы, когда был никем. Не стал заложником денег и контрактов, когда стал звездой. И, по иронии судьбы, не стал заложником мифа, который создали вокруг него после смерти, потому что успел вовремя уйти. Его история проиграла легенде, как говорится в одной статье. Но разве это поражение? Он стал больше, чем человек. Он превратился в явление, в знак, в вечно горящую звезду по имени Солнце, свет которой до сих пор помогает миллионам людей чувствовать себя немного свободнее, немного смелее и немного более самими собой. И в этом его главная, окончательная победа.