Предновогодняя суета обычно радовала Марину. Мигающие гирлянды в витринах, запах мандаринов и хвои, предвкушение чуда — всё это было частью волшебства. Но в этом году всё было иначе. Снег за окном падал крупными, пушистыми хлопьями, медленно укутывая город в белое безмолвие, а в её душе царила тревожная, липкая метель. Она стояла у окна, прижимая к плечу своего сына, маленького Мишу, и смотрела, как сумерки постепенно поглощают двор. Мишка, наевшись, сладко посапывал, его тёплый макушкой пахнущий молоком и детством, уткнулся в её шею. Ему было десять месяцев. Целых десять месяцев, наполненных бессонными ночами, первыми улыбками, страхами и бесконечным, всепоглощающим счастьем, которое, впрочем, частенько граничило с изнеможением.
Именно сейчас, в этот тихий декабрьский вечер, ей отчаянно хотелось одного — чтобы всё замерло. Чтобы мир остановился, и она могла бы просто существовать в своём маленьком, тёплом коконе: она, Игорь и этот тёплый комочек на её руках. Ей грезился Новый год не как шумное застолье, а как глубокая, заслуженная передышка. Она уже мысленно наряжала их небольшую искусственную ёлочку, купленную ещё до рождения Миши, развешивала небьющиеся шары повыше, чтобы маленькие ручонки не дотянулись. Она представляла, как запечёт утку с яблоками, как они с Игорем будут пить шампанское при свечах, пока малыш сладко спит в своей кроватке под мерное тиканье часов. Это должен был быть их праздник. Первый. Настоящий. Свой.
Дверь заскрипела — Игорь вернулся с работы. Он встряхнулся в прихожей, сбрасывая снег с плеч, и громко, по-медвежьи, кряхтя, снял сапоги.
— Мороз крепчает, — провозгласил он, появляясь на пороге кухни. — На улице минус двадцать, не меньше. Настоящий русский Новый год будет!
Он потянулся к Марине, чтобы обнять её и сына, но она, не выпуская Мишу, лишь подставила щёку для поцелуя.
— Ужин на плите, — тихо сказала она. — Гречка с котлетами. Разогрей.
Игорь, не заметив или сделав вид, что не заметил её отстранённости, энергично принялся за разогрев еды. Марина уложила сонного Мишу в кроватку в соседней комнате, долго стояла, слушая его ровное дыхание, а потом вернулась на кухню. Игорь уже уплетал котлету, уставившись в экран телефона.
Марина села напротив, обхватив руками кружку с остывшим чаем.
— Игорь, — начала она осторожно, — я сегодня зашла в магазин... видела такие красивые матерчатые салфетки, с вышитыми оленями. Думаю, купить. Для новогоднего стола. Будет очень уютно.
Игорь, не отрываясь от телефона, промычал что-то невнятное. Марина набралась смелости.
— И ещё я думаю... может, купить немного серебряного дождика для ёлки? Того, который старинный, длинный. Помнишь, у моей бабушки такой был?
Игорь наконец оторвал взгляд от экрана и посмотрел на неё, пережёвывая. В его глазах мелькнуло лёгкое недоумение.
— Салфетки? Дождик? Оля, ты о чём? — Он отложил вилку и вытер рот. — Ты чемоданы начинай потихоньку собирать, а не салфетки. Мать только что звонила, спрашивала, когда мы выезжаем. Билеты на поезд ещё не куплены, надо срочно решать.
Марина почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Холодная волна прошла по спине.
— Куда выезжаем? — спросила она глухо. — К твоим родителям? В Степногорск?
— Ну да, — Игорь широко улыбнулся, как будто объявлял о выигрыше в лотерею. — Мы же каждый год к ним ездим! Традиция! Отец баньку уже готовит, говорит, к нашему приезду как раз дрова подвезли отличные. Мама закатки все перебрала, гуся собирается резать. Воздух! Природа! Они внука полгода не видели, соскучились. Понянчаются, тебе хоть небольшая передышка будет.
В голове у Марины пронеслись обрывки картин: трёхчасовая тряска в плацкартном вагоне с орущим от дискомфорта Мишей; тесный дом её свекров, где вечно громко орет телевизор, а на кухне с утра до ночи кто-то хлопочет; её попытки уложить сына спать под громкие разговоры, смех и звон посуды; советы свекрови, которые сыпались как из рога изобилия: «Ты его не так держишь!», «Молоко у тебя, наверное, пустое!», «В наше время детей пеленали туже!». И главное — лицо Игоря, радостно раздающего друзьям портретные фотографии сына и уходящего с этими друзьями в баню или на зимнюю рыбалку, оставляя её одну в этом чужом, шумном мире.
— Игорь, — сказала она, и её собственный голос прозвучал для неё странно спокойно. — Ты понимаешь, что Мише всего десять месяцев? Это не игрушка, которую можно бросить в сумку и повезти. У него режим. Он только начал нормально спать по ночам. Он пугается громких звуков, чужих людей. Три часа в поезде — это пытка для него и для меня. Я... я хочу встретить Новый год дома. Спокойно. Втроём. Создать наши традиции.
Игорь смотрел на неё, и его добродушное лицо постепенно затягивалось тучей непонимания и обид.
— Дома? — переспросил он. — В этой клетке? Да что мы тут в четырёх стенах киснуть будем? Это же тоска зелёная! Там мои друзья, Славка с женой, Колька подъедет из района. Мы соберёмся, посидим, пообщаемся. Я работаю как вол, я имею право на нормальный отдых, на общение! А ты там отдохнёшь, мать поможет с мелким, хоть выспишься нормально. И воздух свежий, не то что тут, в этой городской духоте!
«Поможет», — мысленно повторила Марина. В понимании Игоря и его мамы «помощь» заключалась в том, чтобы потаскать Мишу на руках пять минут, пока он не начнёт хныкать от усталости и чужих запахов, а потом торжественно вручить его обратно со словами: «Ой, что-то он у тебя сегодня капризный, Мариш. Наверное, голодный или животик». А она, Марина, будет метаться в чужой, неудобной кухне, пытаясь разогреть пюре, слушая советы о том, как правильно кормить, и при этом укладывая сына спать под гогот телевизора и громкие споры о политике.
— Я не поеду, — твёрдо заявила она, вставая. — Я никуда не поеду. Я хочу нормальный, человеческий праздник. Свой.
Игорь тоже встал. Он был выше её на голову, и сейчас его фигура казалась огромной и угрожающей.
— Ты эгоистка, — тихо сказал он, и в его тишине было больше опасности, чем в крике. — Ты меня от семьи отрываешь. От родителей. Они ждут, они обидятся до слёз. Ты что, хочешь запереть меня здесь, в этой коробке, чтобы я с тобой сериалы новогодние тупил? Это не праздник, Марина. Это тюрьма.
Он развернулся и ушёл в комнату, хлопнув дверью. Марина осталась стоять посреди кухни, слушая, как за стеной зашуршали упаковки — Игорь, видимо, начал «потихоньку собирать чемоданы» в знак протеста. Слёзы наконец хлынули, тихие, горькие, бессильные. Она не была эгоисткой. Она просто хотела защитить своего сына и тот хрупкий мир, который они с таким трудом выстроили за этот год. Но как это объяснить человеку, для которого «семья» — это неизменное, раз и навсегда заведённое расписание поездок, а не тихое счастье в собственном доме?
В отчаянии, когда Миша наконец уснул глубоким сном, а Игорь храпел в спальне, отвернувшись к стене, Марина взяла ноутбук. Она зашла на огромный родительский форум, где когда-то искала советы по коликам и прикорму. С дрожащими пальцами она набрала пост. Описала всё: свою мечту о тихом празднике, непреклонность мужа, свои страхи. Закончила вопросом: «Девочки, я права? Я просто капризная «яжемать», которая портит всем праздник? Или я имею право встретить Новый год в своей растянутой пижаме с заячьими ушками, а не в парадном платье за столом свекрови?»
Ответы посыпались почти мгновенно. Форум загудел, как растревоженный улей. Женщины разделились на три непримиримых лагеря.
Первый лагерь, «Хранительницы рода», состоял в основном из дам постарше. Они осыпали Марину градом упрёков: «Что вы выдумываете, милая? Десять месяцев — уже не новорождённый! Мужу тоже нужна разрядка, он хочет к своим корням. Нельзя быть такой негибкой! Свекровь поможет, погуляет с коляской, даст вам поспать. Вы должны уважать традиции мужа, это скрепы! Если будете упрямиться, он сбежит один, а вы будете тут куковать с ребёнком. Женщина — это шея, она должна направлять мягко! Собрались и поехали, ничего страшного за пару дней не случится».
Второй лагерь, «Защитницы границ», был самым многочисленным. Молодые мамы, узнавшие в её истории свой кошмар, писали, горячась: «Марина, стойте на своём! Не вздумайте ехать! Это ад! Муж будет веселиться с друзьями, свекровь давать советы 1950-х годов, а вы будете трясти орущего младенца в чужой комнате. Вы теперь — своя семья, ваши правила главные. Ваш комфорт и спокойствие ребёнка — это приоритет номер один! Если муж не понимает, это его проблемы. Пусть едет один».
Третий лагерь, «Компромиссные стратеги», предлагал дипломатические решения: «А почему бы не разделить праздник? Пусть Игорь съездит к родителям на пару дней один, поздравит, а сам Новый год вы встретите вместе дома. Или он едет только на денёк, без ночёвки. Объясните ему, что вы не против его семьи, вы против формата. Договаривайтесь! Скажите, что поедете, когда сыну будет два или три года и дорога будет ему не так страшна».
Марина читала всё это до трёх часов ночи. Её поддерживали, её ругали, ей давали советы. Но ни один совет не давал ощущения настоящего выхода. Потому что проблема была не в поездке. Проблема была в том, что она и Игорь вдруг оказались по разные стороны баррикады, и каждый защищал своё понимание «правильного» праздника, «правильной» семьи.
Два дня в доме царила ледяная тишина. Игорь ходил мрачный, разговаривал односложно. Марина молча ухаживала за Мишей, чьё беспокойство, казалось, усиливалось от напряжённой атмосферы. На третий день, когда Игорь после работы снова завёл разговор о билетах, Марина поняла, что дальше отступать некуда. Это был их дом. Её территория. И она имеет право на свой праздник.
Вечером, когда Миша уснул, она позвала Игоря на кухню. Он пришёл, насупленный, ожидая продолжения битвы.
— Игорь, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я никуда не поеду. Это окончательно и не обсуждается. Я понимаю, что ты хочешь увидеть родителей и друзей. Если ты считаешь это необходимым — съезди один. На два дня, на три. Поздравь их, посиди в бане со Славкой. Но Новый год мы встречаем здесь. Втроём. Это мое условие. Ты можешь поехать один, но тогда не обижайся, что мы здесь будем без тебя.
Игорь смотрел на неё, и по его лицу пробегали тени удивления, гнева, обиды. Он, видимо, не ожидал такой жёсткости.
— Ты... ты серьёзно? — пробурчал он.
— Абсолютно.
Он молча развернулся и ушёл на балкон курить. Марина слышала, как он там что-то бурчал, потом заговорил по телефону. Обрывки фраз долетали до неё: «Да нет, не получится... Уперлась, как баран... Характер, мам, у неё тяжёлый... Ну что я сделаю?..» Она закрыла глаза. Война была объявлена.
Прошёл день. Игорь ходил, надувшись, но уже без прежней воинственности. А вечером он вернулся с работы с каким-то странным, виновато-торжествующим выражением лица.
— Марин! — воскликнул он, едва переступив порог. — Я всё придумал! Гениально!
Марина, кормившая Мишу кашей, насторожилась. Опыт подсказывал, что «гениальные» идеи Игоря часто оборачивались для неё дополнительной работой.
— Что придумал? — осторожно спросила она.
— Ну, раз ты не хочешь ехать к горе, — провозгласил он, расстилая руки, как маг, — гора придёт к Магомету! Ты же права, малыша тащить в поезде не надо. Я всё обдумал. Поэтому я позвонил родителям... и пригласил их к нам!
Марина замерла с ложкой в руке. Каша с ложки медленно упала обратно в тарелку.
— К... нам? — переспросила она, не веря своим ушам.
— Ну да! На праздники! Они приедут тридцатого декабря, уедут третьего января. У них как раз отпуск. И мама сказала, что привезёт свои соленья, грибочки, варенье. Тебе готовить меньше придётся! И Славка с Людой тоже заскочат, они как раз к своим в город будут ехать, на денёк остановятся. Зато никуда ехать не надо! И семья вся в сборе, и ты дома, как хотела. Ну? Здорово же я придумал?
Он сиял, ожидая похвалы за свою дипломатическую гибкость. Марина же смотрела на него и чувствовала, как реальность медленно уплывает из-под ног. Её маленькая двухкомнатная квартира, её крепость, её тихая гавань... Теперь на целых пять дней в неё вселялись её свекор Борис Николаевич, громогласный, вечно всё знающий лучше всех; её свекровь Галина Степановна, добрая, но с тотальным желанием контролировать каждый сантиметр пространства; а ещё «заскочат» шумные Славка с Людой. Вместо тихих вечеров при свечах — гомон, советы по воспитанию, перемывание косточек всем родственникам, запах тяжёлой домашней колбасы и вечно включённый на полную громкость телевизор. Её мечта о коконе превращалась в кошмар осады.
— Игорь... — попыталась она что-то сказать, но голос пропал.
— Что? — он наконец заметил её бледность. — Ты же хотела остаться дома! Вот и остаёшься! Родители очень обрадовались, уже чемоданы собирают. Отказать теперь нельзя — обидим на всю жизнь. Всё наладилось!
Наладилось. Да. Теперь её задачей было не создать уют, а выжить в этом праздничном цунами и при этом не поддаться на уговоры свекрови перепеленать Мишу «по-старинке» и не накричать на Игоря, который, несомненно, будет счастлив в этой круговерти.
Началась подготовка к обороне. Марина, стиснув зубы, принялась за уборку, закупку продуктов в промышленных масштабах, готовку полуфабрикатов. Игорь, довольный разрешением конфликта, помогал с энтузиазмом, не понимая, почему жена не разделяет его радости. Он расписал график встреч гостей, раздобыл раскладное кресло и надувной матрас.
Тридцатого декабря, вечером, раздался долгожданный звонок в дверь. На пороге, обвешанные сумками, пакетами и тубусами с домашними пирогами, стояли Борис Николаевич и Галина Степановна. Объятия, восклицания, слёзы радости. Миша, разбуженный шумом, расплакался. Началось.
Первые два дня прошли в каком-то сюрреалистическом тумане. Галина Степановна немедленно взяла кухню под свой контроль. Её соленья заняли все полки холодильника, вытеснив детское пюре и молочные смеси. Борис Николаевич установил своё кресло-трон перед телевизором и включил его на максимальную громкость, комментируя все новости и сериалы. Марина пыталась сохранить режим Миши, но это было почти невозможно. Ребёнок был перевозбуждён, плохо спал, капризничал. Игорь сиял, разливая чай и обсуждая с отцом политику. Он искренне наслаждался «полноценным» праздником.
Тридцать первого декабря, утром, «заскочили» Славка с Людой. Квартира превратилась в проходной двор. Марина, пытаясь приготовить ту самую утку, которую она так мечтала запечь для своей маленькой семьи, на кухне столкнулась со свекровью, делавшей оливье по «проверенному» рецепту с колбасой и зелёным горошком.
— Мариночка, отойди, я сама, — доброжелательно, но твёрдо сказала Галина Степановна. — Ты же молоденькая ещё, не умеешь толком. Иди, с ребёнком посиди.
Марина отступила, чувствуя себя чужой в собственном доме. Она забрала Мишу и заперлась в спальне, единственном месте, где можно было укрыться от шума. Сидела на кровати, качая сына, и слушала, как за стеной громко смеются, звенит посуда, спорят о футболе. Слёзы катились по щекам сами собой. Это был худший Новый год в её жизни.
Вечером, когда стол был накрыт, а гости расселись, ожидая боя курантов, Марина поняла, что больше не может. Миша наконец уснул, измученный. Она вышла в зал, где все сидели за столом. На неё смотрели радостные, раскрасневшиеся лица.
— Мариш, садись! — крикнул Игорь. — Сейчас тост скажу!
— Я... я не могу, — тихо сказала она. — У меня мигрень. Я пойду прилягу.
Наступила неловкая пауза. Галина Степановна многозначительно переглянулась с мужем.
— Ну-ну, иди, дорогая, — сказала она сладким голосом. — Мы тут сами справимся.
Игорь смотрел на неё с досадой и упрёком: «Опять ты всё портишь».
Марина ушла в спальню, прикрыла дверь и села на пол, прислонившись к кровати, на которой спал Миша. Она чувствовала себя абсолютно одинокой, раздавленной, преданной. Преданной не только мужем, но и своими собственными мечтами. Она смотрела в темноту и думала, что, возможно, «Защитницы границ» с форума были правы: нужно было стоять насмерть. Но что толку, если в этой войне победителей не будет?
И тут случилось неожиданное. Дверь тихо приоткрылась. В щель просунулась седая голова Бориса Николаевича. Он, к удивлению Марины, был без своих обычных шумных комментариев. Он вошёл, осторожно прикрыл дверь и... сел рядом с ней на пол, прислонившись спиной к шкафу. Он молчал. Потом, глядя прямо перед собой, а не на неё, сказал тихим, совсем не телевизионным голосом:
— Я, когда Игорю было вот как вашему, — он кивнул в сторону кроватки, — тоже в новогоднюю ночь в туалете сидел и ревел.
Марина ахнула. Она посмотрела на этого крупного, всегда уверенного в себе мужчину, не веря своим ушам.
— Представляешь? — продолжил он, усмехаясь каким-то горьким уголком рта. — Работал на трёх работах, спал по четыре часа. Галя тоже уставала жутко. И тут моя мать, её свёкры... Всё как у вас. Только мы ехали к ним в деревню. Помню, сижу на холодном деревянном seat в темноте, снег за окном, а у меня истерика: я не могу дать им праздник, я не могу сделать так, как они хотят, я разрываюсь между ними, женой, работой... И я просто ревел, как дурак.
Он помолчал.
— А потом вышел, умылся ледяной водой и пошёл делать вид, что всё хорошо. Потому что так надо. Традиция. Родители ждут. Вот и Игорь... он не со зла. Он просто... не знает, как по-другому. Ему кажется, что праздник — это вот это всё. — Он махнул рукой в сторону двери, за которой гремел смех. — Он не понимает, что для тебя праздник — это тишина. Он думает, что делает тебе лучше, привозя всю эту карусель сюда.
Марина слушала, и лёд в её душе начинал трещать.
— Почему вы... не сказали ему тогда? Что вам тяжело? — спросила она шёпотом.
— А кто слушал бы? Другое время было. Мужик должен был быть железным. А Галя... она просто выживала, как ты сейчас. Потом привыкли. И теперь мы сами стали теми родителями, которые ждут и обижаются. Замкнутый круг.
Он тяжело поднялся, поскрипывая коленями.
— Я не к тому, что ты должна смириться. Нет. Я к тому... что не надо реветь в туалете. Надо говорить. Да, он дубина иногда, мой сын. Но не безнадёжная. Скажи ему. Не про поездку. Про вот это. Про то, что тебе сейчас больно и одиноко в своём доме. А мы... — он вздохнул, — мы с Галей завтра утром уедем. Скажем, что соседка заболела, скорая помощь нужна. Что-нибудь придумаем. Дадим вам вашу ёлку для троих.
И он вышел, так же тихо, как и вошёл. Марина сидела, обняв колени, и впервые за много дней чувствовала не отчаяние, а слабую, робкую надежду.
Утром первого января разыгрался настоящий спектакль. Галина Степановна, получив от мужа сигнал, вдруг всплеснула руками: «Ой, соседка Люся звонила, у неё давление, одна дома, сын не отвечает! Мы срочно должны ехать!» Сборы были стремительными. Славка с Людой, понимая, что основное веселье уезжает, тоже решили отправиться дальше. К полудню квартира опустела. Наступила тишина, оглушительная, почти звенящая.
Игорь стоял посреди зала, заваленного остатками праздника, с видом полного недоумения и растерянности. Все его планы рухнули в одночасье.
Марина подошла к нему. Она не стала кричать. Она просто сказала, глядя ему в глаза:
— Игорь. Мне было очень одиноко и тяжело эти дни. Мне казалось, что я не хозяйка в своём доме. Что мои чувства и желания никого не волнуют. Даже тебя. Я мечтала не об оливье и не о шумной компании. Я мечтала просто побыть с тобой и сыном. Только втроём. И я думала, что ты этого не хочешь.
Игорь смотрел на неё. Сначала с привычной обидой, потом с сомнением, и наконец в его глазах что-то дрогнуло. Он оглядел опустевшую, захламлённую квартиру, услышал тишину и, возможно, впервые за долгое время увидел не «праздник», который он организовал, а его последствия.
— Я... я думал, тебе будет весело, — пробормотал он. — Что я решил проблему...
— Проблема не в поездке, Игорь. Проблема в том, что мы перестали слышать друг друга. Ты — мою усталость и мою мечту о тишине. Я — твою тоску по семье и друзьям. Давай больше так не будем.
Он молча подошёл и обнял её. Обнял крепко, по-настоящему, а не для проформы. Потом отстранился и сказал:
— Убери ты эту посуду. Я сейчас Мишу разбужу (осторожно!), и мы... мы нарядим эту ёлку. Правильно. С серебряным дождиком и шариками, которые не бьются.
И они сделали именно так. Второго января, когда город ещё спал, они втроём нарядили свою маленькую ёлку. Игорь, к удивлению Марины, оказался мастером по развешиванию дождика. Миша, сидя у него на плечах, пытался схватить блестящие шары и заливисто смеялся. Потом Марина всё-таки запекла свою утку. Они сели за стол при свечах. Телевизор был выключен. Звучала тихая музыка. И когда часы пробили полночь (они пересмотрели запись), они чокнулись бокалами с соком и шампанским, а Миша спал в своей кроватке, укрытый новым одеялом, подаренным, как ни странно, Галиной Степановной (она незаметно оставила его на стуле перед отъездом).
Это был не тот Новый год, о котором мечтала Марина. И не тот, о котором мечтал Игорь. Это был какой-то третий, неожиданный вариант. Со слезами, непониманием, тяжёлым разговором и неловким признанием свекра. Но когда они сидели при свечах, держась за руки, Марина поняла: может, это и есть настоящая семья. Не бесконфликтный идеал, а место, где можно сказать о своём одиночестве, где можно услышать другого, где можно, споткнувшись и наломав дров, всё же найти свой, уникальный способ быть вместе. Свою традицию. Хрупкую, только что родившуюся, но свою.
А на следующий день Игорь, не говоря ни слова, купил билеты на поезд... на февральские выходные. Только для себя и отца. «Мужской поход в баню, — сказал он. — Чтобы мама с тобой тут могли тоже свои секреты обсуждать». И в его глазах она увидела уже не упрямство, а попытку договориться. Не идеально. Но начало.
И эта ёлка, нарядная, немножко кривая, с осыпавшимся дождиком, простояла у них до самого старого Нового года. Как напоминание. О том, что иногда крепость для троих нужно не защищать с боем, а построить заново. Вместе.
