Лето 1794 года. Прошел ровно год с того момента, как жирондисты были сметены, а реальная власть во Франции сосредоточилась в руках Комитета общественного спасения. Война на границах разворачивалась уже не столь катастрофично, республике больше не угрожало немедленное поражение, но внутри страны нарастала усталость. Якобинский террор, некогда оправдываемый чрезвычайными обстоятельствами, стал для многих невыносимым. Однако человек, который олицетворял эту систему, отступать не собирался.
26 июля Максимилиан Робеспьер поднялся на трибуну Конвента. Его выступление оказалось долгим, путаным и тревожным. Он говорил о заговоре, о врагах Республики, о предателях, скрывающихся среди депутатов. Но имен не назвал. Этот умолчание оказалось страшнее прямых обвинений: каждый в зале почувствовал холод гильотины за своей спиной. Речь не сплотила сторонников — она породила панику.
Уверенный, что страх вновь заставит всех замолчать, Робеспьер спокойно покинул Конвент и отправился домой. Он лег спать, не подозревая, что эта ночь станет для депутатов одной из самых беспокойных за всю революцию. Люди, еще вчера покорно голосовавшие за решения Комитета, теперь метались по Парижу, встречались друг с другом, шептались и приходили к единственному выводу: если не остановить Робеспьера сейчас, завтра за ними придут.
Утром 27 июля, в день 9 термидора II года, Робеспьера вызвали в Конвент. Его встретили не аплодисментами, а шквалом обвинений. Сначала говорили робко, затем всё громче и злее. Критика нарастала лавиной, пока не стало ясно: большинство больше не боится. Вскоре Робеспьера арестовали вместе с братом Огюстеном и ближайшими соратниками и отправили в тюрьму. Казалось, режим рухнул окончательно.
Но история сделала резкий поворот. Тюремщики отказались принимать арестованных, заявив, что подчиняются только парижской мэрии, а соответствующих приказов не поступало. Робеспьер оказался на свободе и укрылся в здании полиции на острове Сите. Там он провел день в мучительных раздумьях, не решаясь ни на бегство, ни на открытый вызов Конвенту.
Тем временем его сторонники начали действовать. Командующий Национальной гвардией Парижа Франсуа Анрио и мэр столицы Жан-Батист Флёрио-Леско узнали об аресте своего лидера. Анрио, уже отстранённый от должности, носился по городу, созывая секции и призывая защищать Комитет общественного спасения. Но ему не верили: его репутация любителя выпивки сыграла роковую роль. Вскоре он сам был арестован и доставлен в Тюильри, где заседал Конвент.
Париж тем временем жил почти обычной жизнью. Рабочие выходили на протесты из-за ограничения зарплат, революционный трибунал продолжал отправлять людей на эшафот, слухи распространялись медленно и противоречиво. Лишь к вечеру стало ясно, что происходит нечто большее.
Мэрия — Maison Commune в здании Отель-де-Виль — начала мобилизацию. К восьми вечера здесь собралось около 3400 вооружённых гвардейцев и сосредоточилась значительная часть артиллерии Парижа. Но царила полная неразбериха. Приказы противоречили друг другу, секции получали разные указания, никто не понимал, кто действует законно. Коммуна казалась ближе народу, чем Конвент, и многие инстинктивно доверяли ей больше.
Санкюлоты освободили Анрио и могли бы без сопротивления захватить Конвент, оставшийся без охраны. Но решимости не хватило. Время было упущено. Когда один из гвардейцев ворвался в зал заседаний и пригрозил депутатам скорым падением, те наконец осознали опасность.
Конвент ответил жестко. Робеспьера, Анрио и Флёрио-Леско объявили вне закона. Это означало одно: их можно было убить без суда и следствия. Вслед за этим депутаты начали рассылать приказы по секциям, призывая граждан защищать закон и Республику. За несколько часов на их стороне оказалось до десяти тысяч человек.
В мэрии всё окончательно пошло наперекосяк. Анрио попытался убедить гвардейцев, что комитеты поддерживают Коммуну, но ложь лишь усилила сомнения. Флёрио-Леско запер людей внутри здания, однако хаос только нарастал. Никто не знал, где Робеспьер, что именно решил Конвент и что делать дальше.
К девяти вечера в Отель-де-Виль появился Огюстен Робеспьер, а вскоре и сам Максимилиан. Но лидер, от которого ждали призыва к восстанию, оказался парализован нерешительностью. Он уединился в комнате, словно наблюдая за крушением собственной власти со стороны. В этот момент стало ясно: он — великий трибун, но не вождь мятежа.
Когда стало известно, что войска Конвента уже движутся к мэрии, Робеспьер сломался. Раздался выстрел. Он попытался застрелиться, но пуля лишь раздробила ему нижнюю челюсть. В крови и мучениях его схватили, избили и выставили на всеобщее обозрение — живое воплощение рухнувшего террора.
Утром его доставили в Революционный трибунал, а затем — на площадь. На эшафоте палач сорвал повязку с его лица, и нечеловеческий крик разнёсся над толпой. Для многих он стал символическим финалом эпохи страха. Через мгновение лезвие гильотины оборвало жизнь человека, который ещё вчера держал Францию в напряжении.
С его смертью началась термидорианская реакция. Ослабли комитеты, закрыли якобинский клуб, распустили Парижскую коммуну, реформировали Национальную гвардию. Пресса заговорила свободнее, тюрьмы начали пустеть, а Робеспьера превратили в удобного виновника всех ужасов революции. Те, кто ещё недавно голосовал за террор, теперь клялись, что всегда были его противниками.
Франция избавилась от одного тирана — и вместе с ним потеряла значительную часть радикальных завоеваний революции. А ночь 9 термидора навсегда осталась примером того, как страх может удерживать власть, но нерешительность — уничтожить её всего за несколько часов.
Если понравилась статья, поддержите канал лайком и подпиской, а также делитесь своим мнением в комментариях.