Звонок разорвал воскресную тишину, заставив ее вздрогнуть. Нежный, почти настойчивый, он не вязался с этим ленивым утром. Алиса замерла посреди кухни, прислушиваясь. Левая рука, затянутая в неудобный гипс от ладони до локтя, ныла тупой, назойливой болью. Правой она безуспешно пыталась открыть банку с чаем, уперев ее в живот. Пальцы скользили по крышке.
— Кому бы в десять утра? — из гостиной донесся голос Дениса, равнодушный, чуть раздраженный. Он не отрывался от телевизора, где комментировали вчерашний матч.
Прогремела задвижка ящика, где она наугад искала консервный нож.
—Не знаю, — отозвалась Алиса, и собственный голос показался ей сиплым, чужим. — Не ждали никого.
Звонок повторился. Теперь уже долгий, нетерпеливый.
— Открой тогда, раз уж встала, — сказал Денис. В его интонации не было просьбы. Это было мягкое, привычное указание.
Алиса вздохнула, положила банку на стол и поплелась в прихожую. Каждый шаг отзывался тянущей болью в боку, где на ломком желто-зеленом фоне проступал синяк размером с ладонь. Еще один, поменьше, цвел на скуле, придавая лицу неловкую асимметрию. Она машинально поправила прядь волос, стараясь прикрыть его, но это было бесполезно.
Взгляд упал на зеркало в прихожей. Новое, в бронзовой раме. Его повесили неделю назад, и оно все еще казалось ей чужим, слишком блестящим. В нем отразилась женщина в выцветшем халате, с перекошенным от напряжения лицом и темными кругами под глазами. Женщина, которую она с трудом узнавала. Она отвернулась.
Дверь открылась.
На площадке стояли они. Мама, Людмила Степановна, в синем пальто, которое Алиса помнила с института, с огромной авоськой в каждой руке. Из-под клетчатого полотна торчали горлышки банок с соленьями. Папа, Сергей Иванович, держал на плече здоровенный мешок-торбу, а лицо его, обветренное, морщинистое, светилось такой безоговорочной, широкой улыбкой, что Алисе на мгновение стало тепло.
— Сюрприз! — почти выкрикнула мать, и ее глаза, такие же серые, как у дочери, сияли. — Решили нагрянуть, пока погода… — Голос оборвался, словно споткнулся. Улыбка замерла, потом медленно, как подтаявший лед, сползла с ее лица. Зрачки расширились. — Доченька… — прошептала она. — Родная… что с тобой?
Сергей Иванович опустил мешок на пол. Звякнула стеклянная тара внутри. Его взгляд, острый, цепкий, мастерового, скользнул по гипсу, задержался на синяке на скуле, медленно поднялся до ее глаз. Он ничего не сказал. Просто замолчал. И в этой внезапной тишине, натянутой, как струна, было больше вопроса, чем в любых словах.
Алиса почувствовала, как кровь отливает от лица. Горло сжалось. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, что-то простое и убедительное, но слова застряли комком.
За ее спиной раздались шаги. Тяжелые, уверенные. Пахнущие дорогим лосьоном после бритья и холодным равнодушием. Рука Дениса легла ей на здоровое плечо, обвила его. Прикосновение было владческим, тяжелым. Она инстинктивно напряглась.
— Ну вот, не углядел, — прозвучал над ее головой его голос, бархатный, с легкой, хорошо разыгранной ноткой сожаления. Он притянул ее к себе, и она почувствовала жесткую ткань его халата на щеке. — Она сама упала, представляешь, Людмила Степановна? Со стремянки. Полезла паутину в углу стереть, в субботу. Я же говорил, подожди, я сам. Нет, самостоятельная.
Он произнес это так легко, с такой обаятельной, виноватой улыбкой, обращенной к ее родителям, что на миг Алиса почувствовала головокружение. Ложь была отшлифована, как галька, гладкая и убедительная от многократного повторения про себя.
Из глубины квартиры, из гостевой комнаты, выплыла еще одна фигура. Тамара Ивановна, свекровь. Она была уже одета — элегантные брюки, шелковая блуза, на лице следы утреннего ухода. На губах играла не то чтобы улыбка, а нечто вроде привычной, снисходительной кривизны. Она остановилась в дверном проеме, опершись на косяк, и ее взгляд, быстрый, как укол булавки, скользнул по Алисе, по ее родителям, по их простым сумкам.
— Вечно у нее какие-то приключения, — произнесла Тамара Ивановна, и в голосе ее звенел легкий, прозрачный лед. — Неуклюжая. Прямо как в детстве, наверное. — Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Ну не стойте же в дверях, проходите, раздевайтесь. Сергей Иванович, давайте ваш мешок, куда его?
Алиса стояла, прижатая к Денису, и смотрела на мать. На ее лицо. И видела, как в серых, таких родных глазах, будто на чистой воде, проступает тень. Не просто испуг. Не просто боль. Что-то другое. Глубокое, давнее, горькое. Как будто мать увидела не просто синяки, а подтверждение какого-то старого, затаенного страха. Того страха, с которым она, кажется, провожала дочку замуж в этот город, в эту блестящую квартиру, к этому красивому, успешному мужу.
Отец все так же молчал. Он тяжело ступил через порог, поставил мешок аккуратнее к стене. Потом подошел к Алисе. Медленно. Его большая, грубая рука, знакомая с рубанком и гаечным ключом, поднялась. Он не обнял ее. Он просто положил эту твердую, теплую ладонь ей на здоровое плечо, поверх руки Дениса. Легко, почти невесомо. Но Алиса почувствовала, как под его пальцами, едва заметно, дрожит его собственная рука. Дрожит от сдержанной, немой ярости. От понимания, которое пришло без единого слова.
Он все понял. И в тишине прихожей, нарушаемой лишь натянутыми фразами Дениса и шуршанием пальто, это молчаливое знание повисло между ними, тяжелое и неотвратимое, как приговор.
Неловкость, густая и липкая, как кисель, заполнила квартиру. Ее не могли развеять даже аппетитные запахи с кухни, куда Тамара Ивановна, взяв на себя роль гостеприимной хозяйки, удалилась командовать процессом. Алиса, повинуясь немому приказу во взгляде Дениса, молча помогала родителям разобрать вещи в гостиной. Мама все так же бросала на нее короткие, обжигающие взгляды, но не расспрашивала. Отец устроился на краешке дивана, положив ладони на колени, и медленно, изучающе водил глазами по комнате — по безупречно гладким стенам, по массивной телевизионной панели, по стерильному камину, в котором никогда не горел огонь.
— Садитесь за стол, пожалуйста! — позвала свекровь из столовой, и в голосе ее звучала та самая натянутая, декоративная радушность.
Стол ломился. Были и салаты в хрустальных блюдах, и нарезанная тончайшими ломтиками ветчина, и икра. И посреди всего этого изобилия, как упрек в показухе, стояли привезенные родителями банки с маринованными огурцами и грибами, горшок с домашним вареньем. Алиса села так, чтобы левая рука в гипсе была скрыта под столом. Боль, тупая и ноющая, пульсировала в такт биению сердца.
— Ну, как дорога? — начал Денис, разливая по бокалам дорогое вино. Родителям Алисы он налил сок. — Я же предлагал встретить на машине, Сергей Иванович, но вы настояли на электричке.
— Не привыкли к особому обращению, — отозвался отец, и его голос, низкий и хрипловатый от долгого молчания, прозвучал неожиданно громко. — Своим ходом сподручнее.
— Ну, у вас там, в деревне, наверное, и электрички нечасто ходят? — вставила Тамара Ивановна, передавая хлеб. Вопрос был задан с милой, участливой улыбкой, но в нем чувствовался легкий укол.
— Раз в день, — просто ответила Людмила Степановна. Она не отрывала взгляда от дочери. — Алис, а ты как упала-то? Где стремянка стояла?
Воздух над столом снова замер. Денис слегка кашлянул, отпивая вина.
— В прихожей, мам, — тихо сказала Алиса, уставившись в тарелку. — Я… хотела протереть карниз. Он высокий.
— И как же ты умудрилась так удариться? И руку сломать, и лицо… — мать не отступала. Ее пальцы теребили край салфетки.
— Людмила Степановна, да она у нас непоседа! — легко, почти с восхищением, вступила Тамара Ивановна. — Все время куда-то лезет, что-то делает. Я ей говорю: у нас есть клининговая компания, раз в неделю приезжают, блеск наводят. Нет, ей своей тряпкой непременно надо пройтись. Видимо, заскучала без привычных хлопот.
— Заскучала, — эхом повторила Алиса. В горле стоял ком.
— А у нас в доме ремонт начинается, — сказал отец, перебивая тягостную паузу. Он говорил медленно, с расстановкой, будто вбивая гвозди. — Крышу перекрываем. Всей улицей помогаем. Старику Петровичу, соседу, одному тяжело, так мы с сыновьями к нему на выходные ходим, брус таскаем. По старинке. Вместе.
Денис снисходительно улыбнулся, отрезая себе ветчины.
— Это, конечно, по-соседски, Сергей Иванович. Но сейчас век другой. Есть специалисты, бригады. Эффективнее. Я, например, свое время ценю. Лучше заплатить профессионалам, чем самому неделю что-то ковырять.
— Когда вместе — не ковыряние, — возразил отец, и в его глазах мелькнула твердая искорка. — Это дело. Общее. Потом за одним столом сядешь, и все — свои. А профессионалы… Они работу сделают и уйдут. И след простынет.
Тамара Ивановна тонко усмехнулась.
— Ну, мы здесь давно свои круги общения завели. С коллегами Дениса, с партнерами по бизнесу. Там другие разговоры. Не про крыши.
Алиса почувствовала, как по спине пробегает холодок. Этот обед был полем боя, где сражались два несовместимых мира. Мир, где ценят общее дело и честные мозоли, и мир, где важны связи, эффективность и безупречная картина.
Вдруг Людмила Степановна протянула руку через стол и коснулась кончиками пальцев здоровой руки дочери.
— Тебе больно, дочка? Гипс не жмет?
Прикосновение было таким теплым, таким родным, что у Алисы предательски задрожали губы. Она кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Ерунда, скоро снимут, — бросил Денис, наблюдая за ними с видом человека, терпеливо объясняющего детям очевидные вещи. — В понедельник к врачу записан.
В этот момент Алиса потянулась правой рукой за солонкой. Рука дрогнула от напряжения, пальцы соскользнули с маленькой фарфоровой птички. Солонка упала на стол с глухим, резким стуком, отскочила и покатилась по гладкой поверхности.
Звук был негромким, но в натянутой тишине он грохнул, как выстрел.
И Алиса… Алиса вздрогнула всем телом. Резко, неуправляемо, как от удара током. Она инстинктивно, стремительно откинулась назад, здоровая рука взметнулась вверх, прикрывая голову, а плечи сжались в ожидании… ожидании чего? Ее глаза, широко распахнутые от ужаса, на секунду встретились с глазами Дениса. В них читалось не сочувствие, а мгновенная, яростная досада.
Она замерла. Рука медленно опустилась. В комнате стояла гробовая тишина. Все смотрели на нее. Мать — с леденящим душу пониманием и болью. Отец — с каменным, напряженным лицом, на котором мускулы играли желваками. Свекровь — с застывшей на губах гримасой, в которой смешались презрение и тревога.
Денис первым нашел в себе силы нарушить этот страшный, обличительный покой. Он фыркнул, коротко и фальшиво.
— Ну вот, опять твои фокусы, — произнес он, и его голос прозвучал неестественно громко. — Неуклюжая, я же говорил.
Но было уже поздно. Слова повисли в воздухе, никем не воспринятые. Потому что все, абсолютно все за этим столом увидели правду. Не ту, что была произнесена, а ту, что была прожита телом. Животную, неконтролируемую реакцию на внезапный резкий звук. Реакцию, которую не объяснить падением со стремянки.
Людмила Степановна медленно отвела взгляд от дочери и перевела его на Дениса. В ее серых, обычно добрых глазах теперь бушевала настоящая буря. Но голос, когда она заговорила, был тихим, почти беззвучным и оттого вдесятеро страшнее.
— Моя дочка, — сказала она четко, отчеканивая каждое слово, — в восемь лет с велосипеда упала, руку сломала. Так когда на той же кухне кастрюля грохнулась, она даже бровью не повела. Она у меня не пугливая была. Никогда.
И, отодвинув стул, она встала из-за стола и вышла из столовой, не глядя ни на кого. Спина ее была прямая, почти одеревеневшая от сдерживаемых чувств.
Тишина после ее ухода стала совсем иной. Густой, несущей в себе предвестие грозы.
Столовая опустела, оставив после себя тягостный, неразрешенный гул. Денис, хмурый и насупленный, ушел в кабинет, хлопнув дверью. Сергей Иванович, не сказав ни слова, вышел на балкон — его широкая спина, видимая через стекло, выражала молчаливую, сосредоточенную ярость. Алиса осталась сидеть, уставившись в холодный суп, чувствуя, как гипс на руке внезапно стал невыносимо тяжел, словно отлит из свинца.
— Ну-ка, давай уберем, — голос Тамары Ивановны прозвучал у нее над ухом, резко и деловито. — Нечего устраивать тут театр.
Алиса молча встала и стала собирать тарелки. Левой, негнущейся рукой она лишь придерживала край, а правой неловко скребла остатки еды. Каждый стук посуды отдавался в висках. Свекровь наблюдала за этим несколько секунд, а потом, с раздраженным вздохом, выхватила у нее из рук тарелку.
— Иди уже, отдохни. Ты и так все сегодня испортила одним своим видом.
Это прозвучало так обыденно, так привычно, что даже не обидело. Алиса покорно направилась в гостиную, но, не дойдя до дивана, услышала из кухни приглушенные, но четкие голоса. Дверь была приоткрыта. Она замерла.
На кухне у раковины стояли две женщины. Людмила Степановна мыла тарелки, ее движения были резкими, отрывистыми. Тамара Ивановна вытирала бокалы, бережно поворачивая их к свету.
— Ваша дочка, Людмила Степановна, всегда была… эмоциональной, — начала свекровь, не глядя на собеседницу. Ее тон был гладким, как поверхность воды, под которой скрывается холодная глубина.
— Моя дочка никогда не боялась звона посуды, — отрезала мать, и в ее голосе не было и тени прежней робости. Он звучал сухо и жестко, как скрежет наждака по дереву.
— Ну, взрослая жизнь — не детство. Здесь другие правила. Надо быть… удобной. Не создавать проблем. — Тамара Ивановна поставила бокал на полку с таким звонким стуком, что это было похоже на удар хлыста. — Мой Денис — добытчик. Звезда в своей фирме. У него каждый день — борьба, стрессы, миллионные контракты. Его нервы, его спокойствие дорогого стоят. Ему нужна тихая гавань, а не вечные сцены.
Людмила выключила воду. В тишине кухни ее дыхание было слышно отчетливо.
— Тихая гавань, — повторила она без выражения. Потом медленно повернулась, вытирая руки о полотенце. Ее взгляд, прямой и неотрывный, упал на свекровь. — А ушибы и сломанные руки — это часть вашей тихой гавани? Это цена за его спокойствие?
Тамара Ивановна слегка покраснела, но не опустила глаз.
— Я уже сказала — она упала. Не уследили. С кем не бывает. Вы делаете из мухи слона и оскорбляете моего сына своими намеками.
— Я ничего не намекаю, — голос Людмилы стал тише, но от этого еще более весомым. — Я констатирую факты. Я вижу глаза своей дочери. Я вижу, как она вздрагивает. Я мать. Мне не нужны слова, чтобы понять, когда моему ребенку больно и страшно.
— А мне не нужны истеричные провинциалки, которые приезжают и сеют смуту в крепкой семье! — выпалила Тамара Ивановна, и маска благопристойности сползла, обнажив давнюю, едкую злобу. — Вы ничего не понимаете в нашей жизни! В том, что мы строили! Вы думаете, все далось просто? Мы пробивались, мы создавали это, — она резким жестом обвела пространство вокруг, — с нуля! И я не позволю какой-то… хрупкости все это разрушить.
Людмила Степановна внимательно слушала, и в ее глазах не было страха, лишь холодное, безжалостное понимание.
— Вы строили карьеру. А я строила дом. Из любви, а не из расчета. И я знаю, что в настоящем доме стены не ломают, а берегут. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Вы говорите, «с кем не бывает». У моего Сергея бывало. Раз, много лет назад, он пришел с лесоповала пьяный и злой, задел меня локтем, я упала. Так на следующее утро он встал передо мной на колени, дал слово, что это никогда не повторится. И сдержал его. Потому что это — стыд. А не быт.
Свекровь презрительно усмехнулась.
— Наивные деревенские романтики. В реальном мире все иначе. Иногда надо закрыть глаза на мелкие недостатки, чтобы сохранить главное. Чтобы не разрушить то, что важнее.
— Что может быть важнее человека? — просто спросила Людмила.
Ответ прозвучал не сразу. Тамара Ивановна подошла к окну, будто разглядывая что-то вдалеке. Когда она заговорила, в ее голосе появились странные, металлические нотки.
— Репутация. Положение. Будущее. Ты думаешь, я не знаю, как бывает? Я свою дочь… — она запнулась, проглотила комок в горле, — свою дочь Ольгу в хорошие руки отдала. Устроила. Подальше отсюда. Подальше от всех этих… семейных драм, пересудов, позора. И всем теперь лучше. Она там замужем, у нее своя жизнь. А здесь — тишина и порядок.
Людмила Степановна замерла. Прозрачная тень недоумения и ужаса скользнула по ее лицу.
— Вы… вы отдали свою дочь? Чтобы скрыть драму?
— Чтобы прекратить ее! — резко обернулась Тамара Ивановна. Глаза ее блестели странным, почти фанатичным блеском. — Чтобы сохранить лицо семьи. Чтобы Денис мог идти вперед, не оглядываясь на какие-то глупые скандалы! Иногда ради большого блага нужно сделать трудный выбор. Или закрыть глаза. Выбирайте.
Она бросила полотенце на стол. Разговор был окончен. Ее позиция, жесткая и бесчеловечная, была обозначена предельно ясно: благополучие семьи как социальной единицы важнее благополучия тех, кто в нее входит.
Людмила Степановна медленно, очень медленно положила свое полотенце рядом. Она не спорила больше. Она посмотрела на эту женщину, на ее безупречный маникюр и холодные глаза, как смотрят на опасное, чужеродное существо.
— Я свой выбор сделала много лет назад, — сказала она тихо, но так, что каждое слово било, как молот. — И я сейчас его повторю. Я свою дочь никому не отдам. Даже если мне придется забрать ее обратно в тот самый деревенский дом, с покосившимся забором и протекающей крышей. Там, по крайней мере, стены — не лгут.
И, не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла из кухни. Шаг ее был твердым, решительным. Дверь в гостиную приоткрылась, и Алиса успела отскочить в сторону, чтобы мать ее не увидела. Но она видела, как по щеке Людмилы Степановны скатилась одна-единственная, быстрая, яростная слеза, которую та тут же смахнула тыльной стороной ладони, словно стирая последние следы сомнений.
На кухне воцарилась гробовая тишина. Потом раздался резкий, сухой звук — словно хрустнула кость. Алиса, затаив дыхание, заглянула в щель. Тамара Ивановна стояла у раковины, сжав кулаки. А на кафельном полу у ее ног лежали осколки изящной фарфоровой тарелки. Она разбила ее, просто бросив на пол. Не в припадке ярости, а холодно, демонстративно. Как будто разбивая что-то хрупкое и ненужное, что мешало ее идеальному порядку.
Она даже не наклонилась, чтобы убрать осколки. Она просто стояла и смотрела на них, и в ее взгляде читалась не досада, а нечто иное: леденящее решение. Решение, что и эту проблему — настойчивую мать, непослушную невестку, назревающий скандал — нужно будет устранить. Аккуратно, без шума. Как она всегда это делала.
Вечер тянулся, вязкий и невыносимый. Воздух в квартире казался спертым, отравленным невысказанным. Денис заперся в кабинете, Тамара Ивановна, сосредоточенно хмурясь, что-то писала на планшете, устроившись в кресле. Алиса с матерью молча сидели в гостиной, приглушенно включив телевизор, но не слыша ни слова из него.
Сергей Иванович поднялся с дивана, походил по комнате, постоял у окна. Потом, словно приняв решение, подошел к Николаю Петровичу. Свекор весь день был тенью, молчаливой и почти невидимой. Он сидел в углу, перелистывая старый номер журнала, но взгляд его был устремлен куда-то далеко, за стены.
— Николай Петрович, — начал Сергей, голос его звучал обыденно, по-деловому, — у меня в машине, кажись, со свечой зажигания неладное. Стучит. Ты, как человек бывалый, не взглянешь? Я чайника в этом деле.
Николай Петрович медленно поднял глаза. Взгляды двух мужчин встретились — один открытый, с немым вопросом; другой, усталый, с глубоко запрятанной болью. Свекор кивнул, без слов.
— В гараже, на подземном этаже, — сказала тихо Алиса, не глядя на них.
— Да, я знаю, — ответил Николай Петрович, и это были его первые слова за несколько часов. Голос у него был низкий, глуховатый, словно заржавевший от долгого молчания. Он отложил журнал и поднялся.
Они вышли, и Алиса почувствовала, как мать схватила ее за здоровую руку и сжала так, что кости хрустнули. Она понимала. Этот уход в гараж — не про свечи.
Подземный гараж пах холодом, бетоном, маслом и бензином. Яркие лампы холодного света отбрасывали резкие тени. Старая, видавшая виды машина Сергея стояла рядом с дорогим гладким внедорожником Дениса, как инородное тело.
Сергей открыл капот, хотя с самого утра знал, что со свечами все в порядке. Он облокотился о крыло и, не глядя на свекра, спросил прямо, без предисловий:
— Он ее бьет?
Тишина в гараже была иной, чем в квартире. Здесь она была просторной, честной, не давящей. Николай Петрович не ответил сразу. Он достал из кармана куртки пачку сигарет, хотя, кажется, не курил при семье годами. Предложил. Сергей взял одну. Пламя зажигалки осветило на мгновение жесткие, иссеченные морщинами лица обоих мужчин.
— Не так, как ты думаешь, — наконец сказал Николай, выпуская струйку дыма. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, будто откапывая их из-под многолетних завалов. — Он… не дерется в пьяном угаре, по хабару. Это не крик и не кулаки. Это тише. Холоднее.
— А что холоднее кулака? — спросил Сергей, и его рука с сигаретой дрогнула.
— Равнодушие. Слово, которое режет. Взгляд, который уничтожает. И… возможность. Возможность в любой момент. Она живет в страхе не от того, что он сделал, а от того, что он может сделать. И он это знает. Играет с этим. Это как держать человека над пропастью и время от времени… чуть ослаблять хватку.
Он помолчал, глядя на сизый дым.
— Я это узнаю. Потому что я это видел. В себе.
Сергей насторожился, но не перебил.
— Я, — Николай Петрович сделал глубокую затяжку, — когда вернулся со службы, из тех мест, где нервы натянуты в струну… я был другим. Озлобленным. Мир казался враждебным. И однажды… Тамара что-то сказала, зацепила. Я не помню что. Я был пьян. Я не ударил. Я толкнул. Так, что она отлетела к стене. — Он говорил ровно, без оправданий, констатируя факт, как приговор самому себе. — Это длилось секунду. Но эта секунла… она разделила всю жизнь на «до» и «после». Я увидел ее глаза. Не страх. Омерзение. К себе. Ко мне. К тому, во что мы превратились.
Он бросил окурок, раздавил его каблуком.
— Я попросил прощения. Дал слово. Больше никогда. И я сдержал. Но что-то сломалось. Навсегда. Мы стали соседями по квартире, партнерами по проекту под названием «семья». Любовь… она ушла тогда, в тот момент. Остался долг. Привычка. И тихий ужас от того, что я оказался способен на такое.
Сергей молчал, давая ему выговориться.
— А Денис… — свекор горько усмехнулся, — Денис был тогда подростком. Он все видел. И он сделал свои выводы. Не те, которые должен был. Он не увидел моего стыда. Моего раскаяния. Он увидел… слабость. Он решил, что я проявил слабость, когда извинился. Что настоящий мужчина не раскаивается. Он усвоил, что силу можно применять. Но умный человек применяет ее так, чтобы не оставалось следов. Чтобы всегда можно было сказать: «Она сама упала».
— И его мать? — тихо спросил Сергей. — Она что, покрывает?
Николай Петрович кивнул, и в этом движении была бездна усталости.
— Тамара… Она выбрала путь. Раз уж семья неидеальна внутри, она должна быть идеальной снаружи. Ради карьеры сына. Ради статуса. Ради того, чтобы соседи и коллеги не тыкали пальцем. Она… она пошла еще дальше.
Он замолчал, будто собираясь с силами для самого тяжелого.
— У нас была дочь. Ольга. Младше Дениса на три года. Умная, честная, с острым языком. Она… видела больше, чем следовало. Застала Дениса с какой-то женщиной, не с Алисой, несколько лет назад. Попыталась рассказать матери. Устроила сцену. — Он зажмурился. — Тамара не стала разбираться. Она обвинила Ольгу в зависти, в желании разрушить карьеру брата, опозорить семью. Была страшная ссора. Ольга кричала, что в этом доме все фальшиво, что тут врут даже воздухом. Тамара ей сказала: «Ты — угроза нашему благополучию. Ты — грязь, которую нужно стереть». И… стерла.
— Как? — прошептал Сергей.
— Устроила. Нашла какого-то заграничного «жениха», полузнакомого, дала денег, оформила бумаги. И буквально выставила ее из семьи. Отправила за океан. Сказала всем, что Ольга вышла замуж по любви и уехала в прекрасную жизнь. А письма, звонки… все контролировалось. Потом связь и вовсе сошла на нет. — Голос его сорвался. — Я… я не смог ее защитить. Я был слаб. Я позволил Тамаре принести одну дочь в жертву ради сына и видимости благополучия. Теперь она принесет в жертву и Алису. Если нужно будет. Ради Дениса. Ради картины.
Сергей Иванович выпрямился. В его глазах горел холодный, стальной огонь.
— Почему ты все это мне говоришь? Почему молчал все эти годы?
— Потому что слова в нашей семье ничего не стоят, — отчеканил Николай Петрович. — Потому что я пытался говорить. С Денисом, с Тамарой. Меня не слышали. Я стал призраком в собственном доме. Молчание — единственное, что у меня осталось. И… потому что ты пришел. Ты увидел. Ты — отец. Ты поймешь.
Он повернулся и подошел к дальнему углу гаража, где под брезентом угадывались очертания чего-то большого. Сдернул ткань. Под ней стоял старый, тяжелый мотоцикл, «Урал», с коляской. Хром местами был матовым, краска облупилась, но в нем чувствовалась ухоженная, готовая к дороге мощь.
Николай Петрович провел ладонью по бензобаку, словно по крупу верного коня.
— Это мое. Единственное, что осталось от настоящей, прежней жизни. От времени, когда я чувствовал себя человеком, а не тенью. — Он повернулся к Сергею и протянул ему ключи. Они звякнули в тишине тяжелым, металлическим звуком. — Бери.
Сергей смотрел на ключи, не понимая.
— Если надо будет… если будет опасно, если решишься ее забирать, а она заупрямится… не жди лифта, не жди такси. — Он ткнул пальцем в сторону выезда. — Прямо здесь, с первого подземного. Ворота на пульте у консьержа, но аварийный выход с этой стороны на замок, я его смазываю. Ключ от него — на кольце. Вывезешь ее за пять минут, пока они опомнятся.
Сергей медленно взял ключи. Они были ледяными и невероятно тяжелыми.
— А ты? — спросил он.
— Я свое отслужил, — просто сказал Николай Петрович. В его глазах была бесконечная усталость и странное облегчение. — Мне здесь больше нечего терять. А тебе — есть. Только уговори ее. Уговори уехать. Она отказывается. Говорит, что есть причина, почему она должна остаться.
Он посмотрел прямо на Сергея, и в его взгляде впервые за весь разговор появился какой-то странный, недоуменный свет.
— И я эту причину, Сергей, не знаю. Но она есть. И она сильнее страха.
Ночь опустилась над городом, черная и беззвездная. В квартире воцарилась тягостная, притворная тишина. Родители Алисы устроились на раскладном диване в гостиной, но она знала — они не спят. За тонкой стенкой слышались негромкие, шорохи, сдавленный шепот. Ее мать говорила о чем-то настойчиво, отец отвечал коротко, отрывисто.
Тамара Ивановна удалилась в гостевую комнату, плотно закрыв дверь. Николай Петрович остался в гостиной, в кресле, неподвижный, уставившись в темноту за окном. Он казался частью этой ночи, такой же незыблемой и молчаливой.
Алиса лежала в спальне, глядя в потолок. Гипсовая рука лежала на одеяле, как чужеродный, мертвый груз. Боль стала привычным фоном, ровным гулом. Но сейчас ее перекрывало другое — острое, тошнотворное чувство вины. Вины за то, что впутала в эту грязь своих стариков. За их испуганные глаза, за напряженные спины. Она слышала, как в кабинете ходит Денис. Нервные, резкие шаги. Он был как зверь в клетке, и она знала — сейчас дверь откроется.
Она не ошиблась.
Дверь распахнулась, ударившись о стопор. Он стоял на пороге, залитый светом из прихожей, силуэтом. Он был без пиджака, рубашка расстегнута на две пуговицы, волосы всклокочены.
— Довольна? — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине он резал, как лезвие. — Устроила великолепное шоу. Приехали твои дремучие предки, уставились на меня, как на маньяка. Мамаша рыдает на кухне, папаша носится с гаечным ключом. Идиллия.
Алиса медленно села на кровати. Страх, привычный и липкий, подкатил к горлу, но в этот раз его перебило что-то новое. Холод. Глубокий, пронизывающий холод в самой середине груди.
— Они сами приехали, — тихо сказала она.
— А ты могла бы не открывать! Или надеть свитер с горлом, замазать эту дрянь тональным кремом! Но нет, тебе же надо было выставить меня садистом на всеобщее обозрение! — Он вошел в комнату, захлопнул дверь. Шаги его были тяжелыми, наступающими. — Ты позоришь меня. Ты и твои убогие родители с их банками и мешками картошки. Они смотрят на мою квартиру, как дикари на космический корабль! А на меня — как на тварь. И все благодаря тебе.
Он остановился перед ней, дыша тяжело. От него пахло дорогим коньяком, который он, видимо, употребил в кабинете в одиночку.
— Я все для тебя создал! Крышу над головой, уровень жизни! Ты могла бы просто быть удобной. Сидеть смирно, улыбаться гостям, не отсвечивать. А ты… ты вечный несчастный ребенок с разбитыми коленками. Ты — обуза. Ты — дыра в идеальной картине.
Каждое слово било точно в цель, отработанными годами ударами. Но сегодня что-то было иначе. Холод внутри нее рос, вытесняя все остальное. Она смотрела на него, на его искаженное злобой красивое лицо, и не видела в нем ничего, кроме пустоты. Пустоты, прикрытой деньгами, статусом и чудовищным самомнением.
Алиса встала. Медленно, преодолевая головокружение и ноющую боль. Она была бледна как полотно, но голос, когда она заговорила, не дрожал. Он звучал низко, хрипло, чужим тоном, в котором слышалось накопленное годами отвращение.
— Закрой рот.
Денис от неожиданности сделал шаг назад. Он привык к слезам, к оправданиям, к молчаливому страданию. Не к этому. Не к этому тихому, ледяному приказу.
— Что? — он прошипел.
— Я сказала, закрой рот, — повторила она, и каждое слово падало, как камень. — Ты наговорился. Теперь моя очередь.
Она сделала шаг навстречу ему. Он, ошеломленный, отступил еще.
— Я не упала, Денис. И ты это знаешь. — Она подняла здоровую руку и ткнула пальцем в свой синяк на скуле. — Это не от стремянки. Это я, когда нашла в твоем старом телефончике, который ты «потерял», переписку. И фотографии. С ней. Какой-то Аленой из отдела маркетинга. Твоей коллегой по «борьбе и стрессу».
Лицо Дениса исказилось. Злость сменилась на мгновение паникой, потом снова на ярость.
— Ты что, полезла в мои вещи?!
— Не важно. Я увидела. И я пошла в прихожую. И я посмотрела в это новое, блестящее, враньевое зеркало, которое ты повесил. И я увидела там себя. Такую же ложь, как и ты. Женщину, которая закрывает глаза. Которая притворяется. Которая ради призрака семьи, которого не существует, позволяет топтать себя в грязь. — Голос ее на секунду дрогнул, но она взяла себя в руки. — И тогда я разбила его. Кулаком. Просто так, со всей дури. Осколки полетели, я поскользнулась, упала на них. Руку вывернула, лицом ударилась. Вот откуда это все. И ты… ты просто увидел удобный случай. Решил, что это клеймо, которое прикует меня к тебе еще сильнее. Что я буду бояться и стыдиться, и никогда не посмею пикнуть. Так ведь?
Он молчал, тяжело дыша. Его глаза бегали, ища выход, новую ложь.
— А про Ольгу я тоже знаю, — продолжила Алиса, и название этого имени, никогда прежде не звучавшего в их стенах, ударило, как обухом. — Знаю, что случилось на самом деле. Знаю, как твоя мать выбросила родную дочь на свалку, лишь бы не нарушать твой драгоценный покой. И знаю, что ты ей в этом помог. Молчанием. А может, и не только.
— Ты… ты ничего не понимаешь! — вырвалось у него, но в его тоне уже не было прежней уверенности. Была злоба загнанного в угол хищника. — Все было сложно! Она сама виновата! Она…
— Перестань, — отрезала Алиса. В ее ушах звенело. Холод внутри достиг предела, превратившись в ясную, острую решимость. — Просто перестань врать. Хотя бы сейчас. Хотя бы самому себе.
Денис смотрел на нее, и вдруг его лицо исказилось чистейшей, немотивированной ненавистью. Ненавистью к тому, кто осмелился сорвать с него маску. Кто посмотрел на него не снизу вверх, а как на равного. Хуже — как на ничтожество.
— Ах так? — прошипел он. — Значит, ты все знаешь? Значит, ты такая смелая? Сейчас я тебе…
Он не договорил. Его рука вскинулась — не для пощечины, а чтобы схватить ее за горло, заткнуть этот ненавистный, правдивый голос. Это было стремительное, резкое движение, полное намерения причинить боль, унизить, подчинить.
Алиса зажмурилась, инстинктивно подставляя здоровое плечо.
Но удар не состоялся.
Раздался оглушительный, сухой треск — не хлопок, а именно треск рвущейся древесины. Дверь в спальню, не выдержав чудовищного удара, распахнулась так, что ее петли взвыли, а фиксатор отлетел и зазвенел, покатившись по полу.
На пороге, заполняя собой весь проем, стояли они оба.
Сергей Иванович, в натянутой на голое тело тельняшке, с тяжелым, длинным гаечным ключом в зажатой до белизны в костяшках руке. Лицо его было багровым, глаза сузились до щелочек, из которых сыпались ледяные искры. Он дышал, как бык перед ударом.
И чуть сзади, чуть в стороне — Николай Петрович. Без куртки, в простой рубашке, руки по швам. Он не смотрел на сына. Он смотрел на его занесенную руку. И в глазах его не было ни ужаса, ни гнева. Было что-то окончательное. Как будто последняя, еле тлевшая надежда только что погасла, осыпалась пеплом.
Денис замер с поднятой рукой. Его взгляд метнулся от разъяренного тестя к неподвижному отцу. В комнате повисла тишина, густая, взрывчатая, заряженная дикой силой. Тишина, в которой слышалось лишь тяжелое дыхание Сергея и далекий, приглушенный стон Людмилы Степановны из гостиной.
Никто не двигался. Секунда растягивалась в вечность. Гаечный ключ в руке Сергея был не просто оружием. Он был воплощением простой, грубой правды, которая вот-вот должна была обрушиться на этот выстроенный из лжи и показухи мир.
Тишина в спальне взорвалась резким, пронзительным криком, ворвавшимся из коридора.
— Что здесь происходит?! Денис! Родной!
В дверной проем втиснулась Тамара Ивановна. Она была в шелковом халате, волосы, снятые с вечерних бигудей, торчали странными змеевидными прядями, но глаза горели острым, хищным светом. Она одним взглядом оценила сцену: сын с застывшей в угрозе рукой, Алиса перед ним бледная, но непокорная, два мужчины в дверях, один из которых сжимал в руке тяжелый стальной ключ.
Ее лицо исказилось. Но не страхом за сына. Бешенством от того, что картина, выстраиваемая годами, трещала по швам здесь и сейчас, в ее присутствии.
— Сергей Иванович! Вы в своем уме?! Это что за дикость — врываться в спальню к супругам с… с инструментом?! — ее голос визжал, теряя привычную гладкость. Она бросилась к Денису, заслонила его собой, как щитом, хотя он был на голову выше. — Это наша семья! Наши внутренние дела! Уберите эту железяку и уйдите!
Сергей Иванович даже не взглянул на нее. Его взгляд, не отрываясь, сверлил Дениса. Ключ в его руке не дрогнул.
— Он руку на женщину занес, — произнес отец хрипло. — Мою дочь. При мне. Больше этого не будет.
— Какая чушь! Он ничего не делал! Они просто разговаривали! — кричала Тамара Ивановна, но в ее голосе звучала паника. Она обернулась к Алисе, и в ее взгляде вспыхнула немедленная, ядовитая ненависть. — Это ты! Ты все спровоцировала! Ты втянула своих родителей, чтобы разрушить наш дом! Ты всегда ему не пара была! Простая, серая…
— Хватит, Тамара.
Слово прозвучало негромко, но с такой неожиданной, тяжелой твердостью, что свекровь замолкла, резко обернувшись. Говорил Николай Петрович. Он все так же стоял в дверях, но осанка его изменилась. Спина распрямилась, плечи отведены назад. Казалось, с него спала невидимая многолетняя ноша молчания.
— Все. Хватит лжи, — повторил он, медленно входя в комнату. Его шаги были мерными, твердыми. Он прошел мимо окаменевшего сына, мимо жены, остановился рядом с Алисой. И посмотрел на нее не с жалостью, а с глубоким, скорбным уважением. — Прости меня, девочка. Что допустил это. Что смотрел сквозь пальцы столько лет.
— Папа, ты о чем? — попытался вступить Денис, но голос его звучал неуверенно. Отетельское преображение сбивало его с толку больше, чем угроза со стороны тестя.
Николай Петрович игнорировал его. Он смотрел на жену.
— Ты говоришь «разрушить дом». Какой дом, Тамара? Дом из чего? Из фарфоровых статуэток и дорогих обоев? Из сплетен соседей и выгодных знакомств? Настоящий дом рухнул здесь давно. Когда мы позволили страху и гордыне выгнать нашу дочь. Когда мы стали покрывать подлость, называя ее силой.
— Не смей говорить об этом! — прошипела Тамара Ивановна, ее лицо побелело. — Ты ничего не понимаешь! Я спасала семью!
— Ты спасала фасад, — холодно парировал Николай Петрович. — А людей, которые жили внутри, ты принесла в жертву. Сначала Ольгу. Теперь — Алису. А Дениса… ты и его погубила. Сделала из него чудовище, которое верит, что может все купить или сломать.
Он обернулся к Алисе.
— Ты говорила, что есть причина, почему терпишь. Почему не уходила. Я думал — страх. Или жалость ко мне, старому дураку. Но сейчас я вижу, это не так. В чем причина, Алиса?
Все взгляды устремились на нее. Денис с немым вопросом, Тамара со злобой, отец с суровой надеждой, свекор с тихим ожиданием.
Алиса сделала глубокий вдох. Боль в руке, напряжение, страх — все отступило, уступив место странному, леденящему спокойствию. Она посмотрела на Дениса.
— Я не уезжала не из-за страха. И не потому, что до последнего надеялась, что ты очнешься. — Она медленно отвела глаза от него, как от незнакомца. — Я оставалась из-за него.
Она кивнула в сторону Николая Петровича.
— Мы с ним… заключили молчаливый договор. Года три назад, после той истории с Ольгой, когда я все поняла. Он увидел, что я понимаю. И попросил… нет, не попросил. Он просто сказал: «Мне жаль, что ты здесь оказалась. Но если уйдешь, я останусь здесь совсем один». И я дала слово. Себе. Не бросать его одного среди вас.
В комнате стало тихо.
— Но была и другая причина, — продолжила Алиса. Она отпустила здоровую руку матери, которая все это время судорожно сжимала ее пальцы, и направилась к стене, к неприметной, встроенной в панель дверце сейфа. Комбинацию знали только она и Николай Петрович. Она щелкнула циферблатом — левой, негнущейся рукой ей было неудобно, но она справилась. Дверца открылась с тихим щелчком.
Она достала оттуда не украшения, не пачки денег. Простой картонный конверт формата А4, чуть пожелтевший по краям. Вернулась в центр комнаты, держа его перед собой, как щит.
— Это завещание Николая Петровича. Нотариально заверенное, — сказала она, и голос ее зазвучал отчетливо, на все пространство. — Он переписал на меня. Всю свою долю в вашей семейной фирме «ТехноПрогресс». И загородный дом в Сокольниках. Тот самый, который вы, Денис, уже присмотрели под свой будущий клуб, а ты, Тамара Ивановна, мечтала выгодно продать под элитную застройку.
Эффект был подобен взрыву. Лицо Дениса исказилось гримасой абсолютного, неподдельного недоумения, переходящего в ярость. Тамара Ивановна ахнула, как будто ее ударили в солнечное сплетение, и отшатнулась, схватившись за грудь.
— Что?! — выдавил из себя Денис. — Это… это невозможно! Папа, это правда?!
— Правда, — спокойно подтвердил Николай Петрович. — Подписал полгода назад. Причина указана. — Он посмотрел на Алису, давая ей продолжить.
Алиса развернула лист, хотя знала текст наизусть. Она прочла вслух, отчеканивая каждое слово, особенно последний абзац:
—«…все вышеуказанное имущество передается моей невестке, Алисе Сергеевне Воронцовой, которую я считаю своей дочерью, в единоличную собственность. Основание: чтобы у нее была своя крыша над головой, материальная независимость и право голоса. Чтобы она могла оставаться или уйти, когда сочтет нужным, не будучи зависимой и не оставаясь ни с чем». Вот так.
— Ты сумасшедший! — завопила Тамара Ивановна, теряя последние остатки самообладания. Она метнулась к мужу. — Она же чужая! А он — твой сын! Твоя кровь! Твое продолжение! Как ты мог?!
— Именно поэтому, — глухо ответил Николай Петрович. — Потому что он — мое продолжение. И в том, что он стал таким, есть и моя вина. Я должен был обеспечить безопасность тому, кто в этом доме был беззащитен по-настоящему. Не тому, кто умеет лупить кулаками и строить козни. Деньги и бумаги — единственный язык, который вы оба понимаете. Теперь вы его услышали.
Денис стоял, качаясь, словно пьяный. Его мир — мир расчета, статуса, собственности — рушился с оглушительным грохотом. Самый лакомый кусок, ради которого, как выяснялось, он терпел рядом нелюбимую жену и играл в благополучного семьянина, ускользал. Уходил к ней. К этой серой мышке с синяком на лице.
— И… и синяки? Гипс? — с трудом выдавил он, пытаясь ухватиться за последнюю соломинку, которая могла бы все перевернуть. — Если ты такая независимая, зачем ты оставалась и… и падала?
Алиса медленно повернула к нему голову. В ее глазах стояла такая бездна усталой печали, что ему стало не по себе.
— Я уже сказала. Я разбила зеркало. Сама. Кулаком. Потому что в тот день я узнала про твою Алену. И поняла, что мое затянувшееся ожидание, моя жалость, мое глупое слово — все это было ошибкой. Я ненавидела свое отражение. Такую же ложь, как и ты. — Она сделала паузу, давая словам достичь цели. — А ты просто увидел в этом удобный случай. И с радостью в него поверил. Потому что это подтверждало твою правоту. Что я — неуклюжая, проблемная, та, которую надо терпеть. Ты даже не подумал, что я могу сломать что-то нарочно. От отчаяния. От злости на себя. Ты никогда по-настоящему не смотрел на меня, Денис. Ты видел только то, что хотел видеть. Удобную версию.
В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Тамары Ивановны. Все карты были раскрыты. Все тайны — вывернуты наизнанку. Фасад идеальной семьи лежал в руинах, и из-под него проступала уродливая, неприглядная правда: жадность, цинизм, трусость и бесконечная, всепоглощающая ложь. А посреди этих развалин стояли двое — пожилой мужчина, нашедший в себе силы для последнего честного поступка, и молодая женщина, заплатившая за эту честность болью и сломанной рукой. Но теперь она держала в здоровой руке не просто бумагу. Она держала свое будущее. И ключ от клетки.
Первые лучи рассвета, бледные и жидкие, пробивались сквозь щели в шторах. Они не освещали, а лишь прорисовывали серые контуры того, что осталось после ночного крушения. В квартире пахло пылью, остывшим кофе и тишиной — не мирной, а истощенной, как после долгой битвы.
Алиса стояла в спальне, глядя на открытую настежь дверь шкафа. Внутри висели платья, которые выбирала Тамара Ивановна, костюмы, купленные Денисом как «подходящий образ». Она отвернулась. Взяла с верхней полки старый, потертый рюкзак, с которым когда-то ездила в студенческие экспедиции. Сложила в него немногое: простые джинсы, футболки, потрепанный свитер, который она вязала сама, еще до замужества. Несколько книг. Фотографию родителей в деревянной рамке. Все свое, до него. Все, что не было связано с этим местом, с этой жизнью.
Из гостиной доносились приглушенные звуки. Родители, не смыкая глаз, собирали свои немудреные пожитки. Мама аккуратно заворачивала в газету нераспакованные банки с соленьями.
Алиса накинула на себя старый плащ, натянула на ноги простые кроссовки. Рюкзак перекинула на одно плечо. Гипсовая рука лежала поверх плаща, тяжелая и нелепая. Она вышла в коридор.
В гостиной, в своем кресле, сидел Николай Петрович. Он был одет в ту же простую одежду, что и вчера. Казалось, он не ложился. Перед ним на столе лежали ключи от гаража и связка других ключей — вероятно, от загородного дома. Он смотрел на них, не поднимая головы.
Услышав шаги, он поднял глаза. В них не было ни упрека, ни просьбы остаться. Лишь глубокая, неподдельная скорбь и усталость.
— Я оставлю эти ключи тебе, — тихо сказала Алиса, показывая подбородком на стол. — И документы. Распоряжайся, как знаешь. Мне это… не нужно сейчас.
Он медленно кивнул.
— Поедешь к ним? В деревню?
— Сначала — да. Потом… не знаю. Надо руку вылечить. Подумать.
Он поднялся, движением скованным, будто каждое сочленение болело. Подошел к ней. Не обнял — она была с рюкзаком и с гипсом. Он просто положил свою большую, узловатую руку ей на здоровое плечо. Точно так же, как вчера ее отец.
— Прости нас всех, — сказал он, и голос его дрогнул. — И меня в первую очередь. За то, что был тенью, когда надо было быть стеной.
Алиса посмотрела на этого сломленного, но в последний момент нашедшего силу мужчину. И поняла, что не испытывает к нему гнева.
— Я вас не виню, Николай Петрович. — Это была правда. Виноваты были система, ложь, молчаливое согласие. Он был их пленником дольше, чем она. — Но и жить с вами больше не могу.
— Я знаю, — он опустил руку. — Это и есть справедливость. Поезжай. И… если сможешь, дай о себе знать когда-нибудь. Чтобы я знал, что ты… на свободе.
Из глубины коридора, из приоткрытой двери кабинета, за ними наблюдали. Денис стоял, прислонившись к косяку. На нем был тот же халат, лицо осунулось, под глазами — темные круги. Он выглядел не разгневанным, а опустошенным. Как человек, который только что потерял что-то очень важное и лишь сейчас начал осознавать масштаб потери. Не жену — символ, часть обстановки, которую считал своей собственностью.
Тамара Ивановна не вышла. Она сидела в кабинете, и через щель в двери был виден угол ее плеча. Застывшая, неподвижная. Потерявшая в этой битве все: контроль, репутацию, будущие планы на состояние. И, возможно, впервые осознавшая, что сына, ради которого все это затевалось, она тоже потеряла много лет назад, воспитав из него монстра.
Алиса повернулась к родителям. Отец уже держал их мешок. Мать, с красными, но сухими глазами, кивнула: «Готовы».
Они вышли в прихожую. Алиса в последний раз обвела взглядом это место: блестящую паркетную доску, бездушную абстракцию на стене, то самое зеркало в бронзовой раме, в котором она когда-то пыталась разглядеть свое отражение и не находила его. Она взяла свое пальто с вешалки — старое, драповое, привезенное из дома.
Тогда Денис, молча наблюдавший, сделал шаг вперед. Он вышел в прихожую, остановившись в метре от них. Его взгляд упал на рюкзак, на гипс, на простую, некрасивую обувь матери.
— Значит, так, — произнес он хрипло. В его голосе не было ни злобы, ни угрозы. Было лишь плоское, каменное недоумение и обида. — Ты просто уходишь. Бросаешь все. Разрушаешь все, что мы… строили.
Алиса остановилась, уже взявшись за ручку входной двери. Она медленно обернулась и посмотрела на него. Не с ненавистью. С холодным, безжалостным пониманием.
— Мы ничего не строили, Денис, — сказала она тихо и очень четко. — Я пыталась построить дом. Из кирпичиков доверия, тепла, общих маленьких радостей. А ты все эти годы лишь копил кирпичи. Дорогие, гладкие, престижные. Копил для своей будущей усыпальницы. Чтобы похоронить себя в ней заживо. Что ж… ты своего добился.
Она больше не ждала ответа. Повернулась и открыла дверь. Первой на лестничную площадку вышла мать, за ней — отец с мешком. Алиса переступила порог последней.
Она не оглянулась.
Лестница, лифт, холодный воздух подъезда — все проплывало как в тумане. Они молча сели в старую отцовскую машину, пахнущую бензином, кожей и домашней пылью. Сергей Иванович завел мотор, и привычный дребезжащий звук показался Алисе самым надежным в мире.
Машина тронулась, выехала со двора. Высокие стены элитного дома поплыли за окном, уменьшаясь в зеркале заднего вида. Алиса смотрела на них, и в душе не было ни радости, ни даже облегчения. Была огромная, всепоглощающая пустота. Как после тяжелой болезни, когда организм еще не знает, как жить без боли.
Она опустила взгляд на свою гипсовую руку, лежащую на коленях. И замерла.
За ночь, пока она спала урывками, ее мать сделала кое-что. На грубой, белой поверхности гипса, рядом с унылой больничной печатью, аккуратным, старательным почерком была выведена простая шариковая ручка. Не сердечко, не цветочек. Всего два слова:
«Ты сильная».
И ниже, совсем мелко, как будто стесняясь: «Мы с тобой».
Алиса прижала здоровую ладонь к этим словам. Тепло от них пошло вглубь, растопило лед внутри, пробилось к самым глазам. Она не заплакала. Она просто закрыла глаза и глубоко, всей грудью вдохнула. Впервые за много-много лет она дышала воздухом, в котором не было лжи.
Машина выехала на широкое, пустынное шоссе, ведущее из города. Впереди лежала дорога — длинная, неизвестная, не обещающая легких путей. Дорога к дому, который нужно было отстроить заново. Но уже на своем фундаменте. Из своих, честных кирпичей.
Алиса прижалась лбом к холодному стеклу и тихо, про себя, повторила: «Я сильная». И это не было bravado. Это было простое, горькое и бесконечно важное признание. Начало новой, очень долгой дороги. И она, с гипсом на руке и простыми словами на нем, наконец, не боялась идти по ней. Одна, но не одинокая.