Сегодня – 70 лет одному из самых известных медиа-менеджеров страны, Алексею «Венику» Венедиктову*.
Читаю в «Википедии»: «Венедиктов* является близким другом пресс-секретаря президента России Дмитрия Пескова и главы RT Маргариты Симоньян. Друзей из высших эшелонов власти Венедиктов публично называет своими «собутыльниками».
Кто из них и как сегодня его поздравил?
Если бы в 2022 не началась СВО, получил бы Алексей Алексеевич* сегодня очередную медаль, а его «Эхо» очередной миллиардный транш от Кремля?
Скажу сразу: я против того, чтобы закрывались какие-либо (пусть самые разоппозиционные) СМИ, но я не понимаю, зачем государство спонсируют те медиа-ресуры, которые явно заточены на его, государства подрыв?
Помню, как президент Медведев пытался «Большую ТВ-тройку» (Первый, «Россия 1», НТВ) превратить в квартет, прикладывая максимум усилий, чтобы свой любимый «Дождь» сделать федеральным каналом. А «Газпромбанк» накачивал «Эхо» баблом. Его вице-президент Игорь Волобуев с оружием в руках защищал «неньку» и был, пишут, ранен под Бахмутом. «Ещё в 2014 году, когда оккупировали Крым, я себе дал слово, что, если русские танки придут в мою Ахтырку, я пойду с ними воевать» - заявлял соратник Миллера (который, в свою очередь, соратник Путина).
Лет семь назад брал я у Венедиктова* интервью (прямо в тогдашнем логове, кабинете главреда «Эха Москвы»). Под конец беседы спросил об отношении к термину «пропагандист», процитирую ответ:
«Чем пропагандист отличается от журналиста? На самом деле я для себя это давно определил и с того времени говорю: пропагандист – это тоже профессия. В чём отличие? Журналист говорит что-то, и разные люди понимают по-разному. Он говорит это без цели провоцировать, без цели создать общественное мнение; у него одна цель – обратить внимание. У него нет решения. Пропагандист имеет в виду цель. Я хочу, [например], чтобы Албанию считали наркогосударством. И вот – всё плохое про Албанию. То есть, сначала цель, потом информация».
Претензии к Алексею Алексеевичу*— они ведь не к человеку, они к символу. К фантому. Он стал живым памятником целой эпохи — эпохи, которую одни называют «лихими девяностыми», а другие «проклятыми девяностыми», в зависимости от того, что они там потеряли: цепи или сбережения. Наина Ельцина так вообще говорит: «святые девяностые».
Итак, претензии.
Первая и главная: он — голос той самой «либеральной тусовки», которая, по мнению его оппонентов, правила бал в ельцинской России. Которая верила, что Запад нам и друг, и учитель, и спаситель. Которая смотрела на страну сквозь призму учебников политологии. Венедиктов* с его «Эхом Москвы» стал рупором этой веры, этого почти религиозного ощущения, что рынок и демократия — панацея. А когда панацея не сработала, когда вместо процветания пришли – расстрел парламента, дефолт и Чечня, — вину за разочарование публика возложила на глашатая. Не на тех, кто стрелял и воровал, а на того, кто об этом говорил оправдывающим тоном. Венедиктов* стал козлом отпущения за несбывшуюся мечту.
Вторая претензия: его поза «последнего рыцаря свободного слова». Этот образ — с нечёсаной бородой и очочками — раздражает чудовищно.
Я у него спрашивал: «Вы не хотите, чтобы в вас видели влиятельного медиа-менеджера, состоятельного человека?».
Цитирую ответ:
«Я думаю, что это сложилось случайно, что мне так было удобно. Я последний раз был у парикмахера. Если я скажу вам, в 1825-м, сразу после восстания декабристов, это будет приблизительно верно. Меня очень долго стригла моя бабушка уже в школе. В 10-м классе уже бабушка папина мама просто приходил. Она брала ножницы такие, отстригала. А потом говорила сакраментальная фраза: «А теперь будем ровнять». Жена сейчас подстригает. И все, я не хожу в парикмахерскую. Мне неудобно, я не хочу. Нет, один раз был где-то в поездке, и нужно было там идти куда-то во Фраке, и мне сказали, давайте мы вас отведем, вас немного приведут [в порядок]. Принц Чарльз туда ходит, к нему же. И это продолжалось два дня, после чего все дыбом опять.
Так что мне так удобно. А теперь, конечно, это мой имидж, я стараюсь его не нарушать. Если я пришел бы куда-нибудь в гладкой рубашке, народ бы спросил, что случилось.
И, кстати, когда ребенок мой пошел в первый класс, жена ему погладила форму, пиджачок, белая рубашка. «Мама, ты чего? Мы, Венедиктовы, ходим в клетку» - сказал он. И пошёл в клетку».
Его фигура стала ходячим укором. А кого раздражает такой укор? Да всех! Власть — потому что Венедиктов* икона инакомыслия. Оппозицию — потому что он недостаточно радикален, слишком «системен», слишком любит позвонить «в Кремль» и получить инсайд. Народ — потому что устал от этой бесконечной словесной эквилибристики, от разговоров о свободе. Его пафос независимости многим кажется эстетским позёрством на тонущем корабле.
Третья: его «западничество». Не в смысле шпионажа — Боже упаси! — а в смысле ментальной ориентации. Его идеал публичного дискурса — это BBC, «The Economist», рациональный, слегка скептический, взвешенный разговор. А русская публичная сфера — она иррациональна, пафосна, мифологична. Ей нужны не дискуссии, а либо молитвы, либо вопли. Его голос, всегда старающийся быть над схваткой, звучит для неё как голос постороннего, холодного наблюдателя. «Он не болеет за страну, — упрекают Венедиктова*. — Он её препарирует». А в России к препарированию относятся как к надругательству над трупом: сначала убьют, потом плачут, но не вскрывают.
Четвёртая, самая едкая: в нём видят «продукт своего времени», который это время пережил. Эпоха «Эха» ушла — с её интеллигентскими кухнями, верой в силу слова, в то, что если долго + умно говорить, то всё исправится. А он остался. Как мамонт в вечной мерзлоте. И своим существованием он напоминает и властям, и народу об альтернативном сценарии, который не сбылся. А на несбывшиеся сценарии всегда злятся больше всего.
Теперь о патриотизме. О, это самый тёмный лес. Можно ли считать его патриотом? Да, но только если переопределить само это понятие, вывернуть его наизнанку.
Его патриотизм — не почвенный. Это патриотизм диагноста. Его кредо: «Патриот — это тот, кто критикует начальство, чтобы Родине было лучше. А тот, кто хвалит начальство, — он лакей, а не патриот». Для миллионов это — ересь. Для них патриот — это тот, кто одобряет. Кто говорит «мы» вместо «я». Венедиктов* же всегда говорит «я» — я вижу, я думаю, я спрашиваю. В этом его главная крамола.
Он — патриот диалога, а не монолога. Патриот вопроса, а не ответа. Так патриот ли он? Для себя — безусловно. Для той России, которую он выдумал в своей голове, — России европейской, дискуссионной, правовой — он её самый верный солдат. Но проблема в том, что эта Россия, увы, существует в основном в эфире «Эха» и в мечтах «иноагентов». А реальная Россия смотрит на этого субъекта с усмешкой, а то и со злобой, как на анти-Дон-Кихота, который принимает Кремль за ветряную мельницу.
Венедиктов* — это живой памятник одному конкретному пониманию патриотизма: критическому, рациональному, одинокому. И в этом его трагедия. Его презирают не за то, что он не любит Россию, а за то, что любит её не так, не тем способом, не теми словами. Он любит её как пацифист любит свою воюющую страну — молясь не за победу, а за скорейшее окончание войны.
Дмитрий Быков** лет 20 назад написал для руководимого мной в ту пору издания занятный пассаж:
«Я неоднократно слышал от разных людей о том, что Алексей Венедиктов бывает в гостях у представителей власти часто и по-свойски. Не знаю, верить ли этим слухам, – проверить их не могу, поскольку сам в Кремле не бываю. Мне было бы тяжело допустить, что он выполняет некую программу по сознательной и целенаправленной дискредитации свободы слова в России. Категорически не понимаю, зачем превращать хорошую информационную радиостанцию в ярмарку патологического тщеславия».
Феномен Венедиктова* в том, что он десятилетиями ходил по лезвию бритвы между андерграундом и истеблишментом. И его «сотрудничество с Кремлём» — не миф, это его метод, его экзистенциальная технология выживания. Но именно эта технология и разъедает доверие к нему, как кислота.
Что это за сотрудничество? Это не продажа души — для этого он слишком ироничен и умен. Это стратегия инсайдера. Его знаменитые звонки «наверх», его доступ к коридорам власти — он их культивировал не из любви к власти, а как инструмент. Он хотел быть не просто критиком с улицы, а критиком, который знает, о чём говорит, который может в эфире сказать: «Мне только что намекнули из администрации…» Это давало «Эху» уникальный вес: оно было не просто рупором оппозиции, а медиумом между двумя мирами, переводчиком с языка башни из слоновой кости на язык интеллигентской кухни.
Но вот в чём проклятие: каждая такая беседа — это сделка с дьяволом, пусть и по мелочи. Ты получаешь информацию, а взамен даёшь легитимность. Сам факт твоего диалога с системой означает для системы, что она — диалогична. Что в ней есть место для таких, как ты. И Кремль это прекрасно понимал: Венедиктов был для них живым доказательством плюрализма, «иконой свободных СМИ», которую можно показывать западным гостям. «Смотрите, у нас же есть „Эхо“, есть Венедиктов*!» Он был частью декорации, пусть и самой живой и колючей её частью.
А соратники? О, тут раскол глубже пропасти. Условно их можно разделить на три лагеря:
«Старая гвардия «Эха»». Для них он — капитан утонувего корабля, который до последнего торговался с пиратами. Они видели, какую цену он платил. Они прощали, потому что видели цель: сохранить рупор, островок. Для них он был практиком, а не идеалистом.
«Радикальные диссиденты». Для них он — коллаборационист. Предатель, который, прикрываясь «доступом к информации», на самом деле нормализовал режим. Сидел за одним столом с теми, кого нужно не интервьюировать, а свергать. Его диалог они воспринимали как соучастие в легитимации власти. «Пока ты вежливо спрашиваешь у палача о методах казни, — говорят они, — ты становишься частью машины смерти». Они ему не прощают. Для них он — символ компромисса, который в итоге привёл к катастрофе. В их картине мира либо ты с системой борешься, либо ты — её часть. Третьего не дано.
«Циничные наблюдатели». Они смотрят на это как на трагифарс. Венедиктов*, по их мнению, наивно верил в силу рационального диалога в иррациональной системе. Он думал, что можно быть совестью режима, его внутренним критиком.
И в один прекрасный день система просто перестала в нём нуждаться. Декорацию снесли. И всё его «сотрудничество» оказалось гигантской иллюзией, игрой в поддавки, где одну сторону в любой момент могли просто вышвырнуть из-за стола.
Так прощают ли? Нет, не прощают. Запоминают. Запоминают каждый его эфир с чиновником, каждое «понимание» сложной позиции Кремля, каждый раз, когда его хрипловатый голос звучал как голос лояльной оппозиции.
Его трагедия в том, что он хотел играть по правилам публичной политики западного образца. И в итоге его стратегия рухнула, оставив после себя горький осадок.
* 22 апреля 2022 года Минюст России внёс Венедиктова в список СМИ — «иностранных агентов». Данное решение Венедиктов оспорил в суде. 15 февраля 2023 года суд признал законным включение экс-главреда «Эха Москвы» в реестр иноагентов.
** С июля 2022 года внесён в украинскую базу «Миротворец», 29 июля 2022 года Министерство юстиции России внесло Быкова в реестр СМИ — «иностранных агентов», 11 сентября 2025 года был внесён в список «экстремистов и террористов» Росфинмониторинга, 1 октября 2025 года Дмитрия Быкова заочно приговорили к 7 годам колонии по делу о «военных фейках» и неисполнения обязанностей «иноагента».